Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 23)

Он уже был важной персоной, главой национальной гвардии, и разъезжал по стране, заручаясь поддержкой для захвата власти. Когда он проезжал через Монте-Кристи, городской совет, членом которого был мой отец, устроил прием, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. Хотя папа не был сторонником «этого бандита», как он его называл, наше присутствие как видной семьи было необходимо.

Это был волшебный вечер. Позволь мне перенести тебя туда, ладно?

Наша смотрительница наклоняется ко мне поближе и внимательно слушает.

– Вечер в начале весны: наш Centro Cultural[276] освещен газовыми лампами, свисающими с потолка, жалюзи со стороны внутреннего двора распахнуты, дует ароматный ветерок. Отцы города выбрали испанскую тему, желая доказать, что, несмотря на близость к границе, наше наследие незапятнанно. Мужчины выглядят так элегантно в брюках с высокой талией и шелковыми поясами, а женщины украсили себя гребнями и мантильями. Когда входит наш Хефе, оркестр начинает исполнять государственный гимн. Затем следует вальс, затем – неизменно популярное медленное болеро Linda Quisqueya. Затем еще один вальс, который обрывается, когда Эль Хефе поднимает руку, призывая к тишине. Оркестр перестает играть. По залу пробегает волна страха. Эль Хефе недоволен.

«К чему вся эта иностранная дрянь? У нас есть своя музыка. Сыграйте мне меренге!» Чего не отнять у Эль Хефе, так это того, что он вернул нас к нашим родным ритмам.

Оркестр разражается народной мелодией. Матроны потрясены. В приличном обществе меренге все еще считается risqué[277]: тесная близость между мужчиной и женщиной, бедра, двигающиеся в ритме страсти… Откуда мне известно о таких вещах? Признаюсь, мы с подругами любим танцевать вместе, напевая эти песни в наших спальнях при закрытых ставнях.

Я стою у стола с закусками со своей подругой Динорой, и мы обе изо всех сил стараемся не покачивать бедрами в такт зажигательному ритму, когда видим, что в нашу сторону направляется лейтенант Эль Хефе. Я тянусь к расшитой бисером сумочке Диноры, чтобы подержать ее, пока та будет танцевать. Но лейтенант обращается ко мне: «Эль Хефе приглашает вас на танец». Даже Динора выглядит удивленной.

Филомена слышит меренге, как будто присутствует на этом приеме. Хотя она не богатая девушка, за ней никогда не ухаживали, она так и не встретила настоящую любовь и ничего не смыслит в поэзии, но тоже любит танцевать, пусть и только со своей метлой.

– Возможно, я и не была там первой красавицей, – продолжает донья Бьенвенида, – но, прости за хвастовство, я превосходно танцую и грациозно двигаюсь. Эль Хефе приглашает меня на один танец за другим.

«Бьенвенида Иносентия, – шепчет он мое имя, подняв мое лицо, чтобы посмотреть мне в глаза. – Так это правда, что ты приветливая невинная девушка?»

Я улыбаюсь – позже посол Италии сравнит меня с загадочной Моной Лизой. Само собой, многие делали это же замечание по поводу моего имени, но привлекательный полковник с грудью, увешанной медалями, – никогда. Я объясняю Эль Хефе, что за год до моего рождения мой старший брат умер от брюшного тифа, поэтому я стала для родителей утешением, поистине благословенным невинным младенцем.

Как это восхитительно – чувствовать, что тебя хвалят каждый раз, когда кто-то произносит твое имя!

Меня охватывает греховное вожделение. Я склоняю голову, чтобы скрыть румянец.

Во время медленных болеро Эль Хефе декламирует мне на ухо стихи. Две мои любимые вещи – поэзия и танцы! Возможно ли, что эта любовь не предназначена мне судьбой?

С этого дня каждое утро солдаты приносят нам домой корзины цветов – белых лилий, роз и моих любимых подсолнухов. Наша гостиная похожа на сад! «Скорее уж на поминки», – ворчит мама. К каждому букету прилагается стихотворение о любви, подписанное Эль Хефе, в котором я узнаю строки из poemario[278] Рубена Дарио, подаренного мне кузеном Хоакином, нашим семейным интеллектуалом.

Каждый вечер звучит серенада. Я не могу показаться на глаза, но стою за занавеской у окна своей спальни.

Спустя неделю этих ухаживаний через посредников, подготовив почву для своего появления (вскоре с его чувством театральности познакомится вся страна), приходит сам Эль Хефе. Он объезжал неспокойные приграничные города, производя смотр своим войскам; несмотря на это, он выглядит свежим, как цветок из букета вроде тех, что он мне присылал, и таким красивым и мужественным в своей форме и высоких сапогах для верховой езды. Вся наша семья присоединилась к нам в гостиной, поскольку приличных девушек никогда не оставляют наедине с поклонником, тем более если его не одобряет семья.

Филомена разглаживает рукой складки на юбке, словно хочет привести себя в порядок, прежде чем выйдет в многолюдную гостиную. Теперь, когда она работает на открытом воздухе на кладбище, она носит свою старую одежду, приберегая нарядные платья для воскресной мессы. Донья Лена всегда настаивала на униформе, и, в отличие от новой служанки, Филомена никогда не возражала, поскольку это помогало сохранить ее скудный гардероб. Но донья Альма никогда не требовала, чтобы Филомена одевалась как-то по-особенному.

– Мы все потягиваем лимонад. – Донья Бьенвенида так погрузилась в воспоминания, что даже чувствует вкус этого лимонада. И Филомена тоже. – Моя сестра Йойя, которая всегда была самой общительной из нас, поддерживает беседу. «Надеюсь, вы не против, полковник, но Бьен показала мне кое-какие из ваших стихов. Вы настоящий поэт!» Она прекрасно знает, что автор этих строк не Эль Хефе, ведь мы читали те же самые стихи Рубена Дарио в моем сборнике. Я почти уверена, что ее науськала мама, чтобы доказать мне, что мой поклонник не таков, каким кажется.

«Благодарю, что оказали мне честь и одарили их взглядом своих прекрасных глаз, – отвечает Эль Хефе, отвесив ей изящный поклон. – У меня всегда был талант к писательству, но в последнее время меня отвлекают от него многочисленные обязанности».

«Какая жалость!» – Мама и Йойя многозначительно смотрят на меня: теперь-то ты наконец понимаешь, какой он обманщик?

Какая разница, кто написал эти стихи! Главное, что Эль Хефе хочет произвести на меня впечатление.

Как я уже упоминала, мои родители были настроены против него. Человек без principios[279], который воображает, будто может сотворить себя заново, заслонив солнце пальцем. Он одурачил гринго, которые продвигали его по службе в созданной ими национальной армии, пока наконец не покинули страну, но папу не одурачишь.

Наведя кое-какие справки в частном порядке, мой отец узнает шокирующую новость: Эль Хефе женат, у него есть дочь!

Я в отчаянии запираюсь в своей комнате, плачу навзрыд и в следующий раз, когда приходит Эль Хефе, сказываюсь больной. Но, как и у папы, у Эль Хефе есть свои каналы информации, и он узнаёт, в чем причина моего расстройства. Он отправляет посланника, известного в нашем городе юриста, который объясняет нашей семье, что Эль Хефе больше не женат. В молодости он принял глупое решение, но вскоре образумился и расторг брак. Естественно, развод гражданский, но вполне законный. В качестве доказательства юрист представляет копию нотариально заверенного документа.

Мама фыркает, услышав это объяснение. Каждому католику известно, что такого понятия, как развод, не существует.

Но Эль Хефе не простой человек. Он обращается к папе римскому с прошением аннулировать этот первый брак. Что же до слухов, будто мой Хефе устраняет своих врагов и замышляет захват власти, я передаю родителям то, что он объяснил мне: он вынужденно берет под контроль нашу неуправляемую половину острова, чтобы установить порядок, на отсутствие которого жаловался даже папа. «Что нужно нашей стране, так это сильный лидер», – привожу я папе его же слова.

– Мой отец говорил об Эль Хефе то же самое, – соглашается Филомена, поддерживая Бьенвениду.

– Раньше я никогда не перечила папе. Меня всегда считали una masa de pan, хлебным тестом, из которого можно вылепить что угодно. Но я сопротивляюсь всем попыткам расстроить наш роман, удивляя даже саму себя.

Большинство семей в городе бойкотируют нашу маленькую свадьбу, которая без особых церемоний проходит в гостиной знакомого Эль Хефе, известного юриста. Я бы, конечно, предпочла венчаться в церкви, но это невозможно до тех пор, пока предыдущий брак Эль Хефе не будет признан недействительным. Единственный член семьи, присутствующий на свадьбе, – мой кузен Хоакин, который читает стихотворение, написанное им по этому случаю. Эль Хефе впечатлен. «Красноречивый человек вроде тебя не помешал бы мне в моих кампаниях». Хоакина тут же нанимают. Так начинается его долгая карьера в политике.

Я до сих пор помню каждую строчку того свадебного стихотворения: «Бьенвенида Иносентия. Благословенная невинность, благословенное счастье, благословенная нежность, благодать и свет».

Какая-то птица неподалеку присоединяется к декламации, заливаясь звонкой песней и превосходя саму себя, пока Филомена не начинает смеяться от восторга. Неужели слова на такое способны?

– Во время нашей свадьбы разражается гроза, словно ураган налетает с океана, и гром грохочет так оглушительно, что, принося клятвы, я не слышу собственного голоса. Сразу после гражданской церемонии Эль Хефе провожает меня к ожидающей машине, не желая задерживаться ни на одну ночь в этом Богом забытом городке. «Плачь, Монте-Кристи, – обращается он к дождю, барабанящему по крыше машины. – Ты теряешь свою самую прекрасную драгоценность». С тех пор и на протяжении трех десятилетий своего правления он так и не забыл унижений, которым подвергся в моем родном городе, редко удостаивал его визитом и всегда выносил решения против Монте-Кристи, когда тот скрещивал мечи с другими городками.