Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 22)
Каждый год перед сбором урожая тростника гаитянские мигранты останавливались на нашей ферме по дороге на сахарные плантации на юго-востоке. Подобно перелетным птицам, они знали, где приземлиться на своем пути, места, где будет вдоволь доброты и пищи. Обычно эти мигранты оставались на несколько дней, и мама давала им любую работу, которую требовалось выполнить, платила им, кормила их. По ночам они разжигали костры, играли на tamboras[260] и трубах, пели и танцевали, проводя свои обряды. Один из их танцев, календа, был запрещен на Гаити, поскольку владельцы плантаций боялись, что он распалит бурные страсти, которые, не ровен час, приведут к революции.
Каждый раз, когда я слышал эту мелодию, она пробирала меня до глубины души. Я вскакивал и присоединялся к танцу. Я ничего не мог с собой поделать.
Почему бы тогда не «Календа»? И мы окрестили это место Альфой Календа.
Филомена прежде слышала эти самые слова, доносимые ветром, и предполагала, что это имя и фамилия какой-то fulana[261].
– С тех пор всякий раз, когда отец порол меня ремнем, или бил открытой ладонью, или стыдил грубыми словами, или прогонял с глаз долой, мама прокрадывалась в мою комнату, садилась ко мне на кровать и обнимала меня: «Готов? А теперь закрой глаза! Había una vez…»[262]
И мы отправлялись на Альфу Календа…
Филомене трудно сосредоточиться. Ее мысли постоянно отвлекаются. Где сейчас Перла? Солнце карабкается все выше, из земли медленно пробиваются сорняки, Перла не появляется.
Голос Мануэля становится тише, как у заводной игрушки, у которой кончается завод. Бóльшая часть снежинок осела на дно шара. Вдалеке звонит телефон. Филомена готовится к тому, что ее вот-вот позовут. Но звонят кому-то другому. Где Перла?
– Встряхни меня, – шепчет голос.
Филомена подумывает, не ослушаться ли: возможно, на этом рассказ закончится. Но сегодня не тот день, чтобы сердить Эль Барона. Она слегка покачивает шар, в воздухе снова кружатся пылинки.
Голос, набравшийся энергии, рассказывает, как в молодости он присоединился к группе диссидентов, и перечисляет имена, как будто Филомена должна была слышать об этих людях. Ей это не в новинку: как служанка, она часто была посвящена в разговоры о людях, о которых ничего не знала.
Голос Мануэля начинает разглагольствовать о жестокости Эль Хефе.
– А я-то считал суровым папу. Неудивительно, что в аду много кругов!
Филомена не собирается перечить протеже Эль Барона, но, по словам ее отца, Эль Хефе был сильным лидером, в котором нуждалась страна. Во время его правления царили порядок и уважение. Человек мог оставить у себя за дверью песо, и на следующее утро оно все еще было там. Возможно, друзья дона Мануэля были ворами, которые крали деньги, оставленные где попало?
Шар качается в знак несогласия, поднимая яростный вихрь снежинок.
– Кто-то из нашей группы нас предал. Моих товарищей схватили. Мне и еще двоим удалось пересечь границу и сесть в Кап-Аитьене на пароход, направлявшийся в Пуэрто-Рико. Мои друзья остались там, чтобы координировать вторжение. Но с меня хватило диктаторов. Я отправился в Нуэва-Йорк.
«Неужели туда рано или поздно попадают все на свете?» – удивляется Филомена.
– Я уже был дипломированным врачом, но los Americanos[263] презирали меня, мой акцент, мою смуглую кожу, мой иностранный диплом. Те, кто были оккупантами моей страны, теперь говорили мне, чтобы я возвращался туда, откуда приехал. «Я здесь, потому что вы были там», – проклинал я их себе под нос. Пусть мой последующий успех не вводит тебя в заблуждение, я никогда не чувствовал себя там желанным гостем.
«Каково же пришлось Перле?» – задумывается Филомена, снова отвлекаясь. Она всегда считала, что ее сестра найдет счастье allá[264]. Все говорили о Соединенных Estates[265] так, словно это был рай падре Рехино. Но, может быть, Перла тоже была несчастна? В те считанные разы, когда Филомена видела Перлу издалека, та выглядела неважно. Возможно, некоторые из проблем, о которых упоминали сестры Тесоро, были похожи на проблемы, о которых рассказывает дон Мануэль. Неужели Пепито обзывали из-за его смуглой кожи? Но посмотрите, как он преуспевает! Филомена им так гордится. Ее несостоявшийся сын оказался выдающимся студентом, получал стипендии и даже стал учителем. Если у дона Мануэля были трудности, это не значит, что они есть у всех. «Не все истории получаются одинаковыми», – напоминает себе Филомена. Взгляните на ее жизнь по сравнению с жизнью ее сестры. Но теперь они наконец-то снова будут вместе.
К тому времени, как Филомена снова прислушивается к голосу, он опять слабеет, а снежинки оседают на дно шара.
Филомена пятится, боясь, что его могут снова разбудить даже ее шаги.
Филомена
– Фило! – кричат из-за стены.
На мгновение ей кажется, что это дон Мануэль зовет ее обратно, чтобы она дослушала его рассказ до конца. Но это оказывается Люпита, владелица салона, возвращающаяся на работу после полуденного перерыва.
– Тебе звонят. Поторопись, они ждут на линии.
Филомена выбегает, забыв запереть заднюю калитку. Ее лицо вытягивается, когда она слышит голос на другом конце провода. Донья Лена. Связывалась ли с Филоменой ее сестра? Внезапно Перла стала ее сестрой, а не невесткой Лены.
Что может сказать Филомена? Перла взяла с нее клятву хранить тайну. Никто не должен знать, что Перла звонила и направляется в каситу своей сестры.
– А что? Что-то случилось?
Лена рассказывает шокирующую новость. Произошло убийство. Мать и ее маленький сын. Тесоро арестован. Но он невиновен. Полиция повсюду разыскивает Перлу.
Филомене становится дурно. Она прислоняется к прилавку, дыша через рот. Бичан как раз пробивает чек покупателю. Он бросает взгляд на Филомену: «Ты в норме?» Она берет себя в руки и кивает.
– А Пепито? А Хорхе Вашингтон? С ними все в порядке?
– Слава Богу и la Virgencita[266], что и Пепито, и Хорхе были в отъезде. Они спешат обратно в Нуэва-Йорк, чтобы поддержать своего отца.
– А с их матерью? – отваживается спросить Филомена.
– Не говори мне об этой гадюке! Ее ищут повсюду. Если она с тобой свяжется, немедленно позвони мне! – Донья Лена говорит по-хозяйски повелительно. Уж не забыла ли она, что Филомена больше не служит ее семье?
Срабатывает многолетняя привычка, и Филомена продолжает хитрить.
– Да, донья Лена, конечно, если я что-нибудь узнаю, то дам вам знать.
Вернувшись на cementerio[267], Филомена обнаруживает, что калитка приоткрыта. Ее сосед Флориан сидит на надгробии Бьенвениды и ухмыляется, как мальчишка-прогульщик.
– Тебе нельзя здесь находиться! – резко говорит Филомена. Ее сердце бешено колотится в груди. Ей нужно уединение, чтобы переварить новость. Донья Лена дала понять, что убийства совершила Перла. Как такое может быть?
– Вон! – кричит Филомена Флориану и мыслям, которые теснятся у нее в голове. Как это непохоже на ее покорность донье Лене.
– Ну же, мами…
– Я тебе не мать. Что ты здесь забыл?
– Сегодня у меня выходной от тушения чужих пожаров. Я пришел потушить свой. – Он смеется собственному остроумию.
– Если ты не уйдешь, я позову на помощь!
– Ну же, Фило, не надо так. Иди ко мне, buenamoza[268], – уговаривает Флориан. – Ты знаешь, что с каждым днем все хорошеешь? – Голос у него приторный, как слишком сладкое dulce de leche[269], которое продает Бичан и которое она может есть только совсем по чуть-чуть. – Я хотел посмотреть, с кем это ты тут разговариваешь.
Филомена берет свой складной стул и подходит к Флориану, размахивая им, как мачете.
Тот примирительно поднимает руки и пятится.
– Все-таки не зря люди болтают. Ты тут с ума сходишь!
Филомена замахивается, Флориан спотыкается, вскакивает и убегает. Она запирает калитку на засов и прислоняется к ней спиной. По другую сторону находится мир, который постоянно разочаровывает ее, как и всех, кто не берет собственную историю в свои руки. Взять хоть Перлу. Случилось что-то ужасное, и Тесоро, без сомнения, свалит вину на нее.
Филомена чувствует, как на нее наваливается тяжесть.
У нее нет сил заканчивать работу сегодня. Но она пока не может пойти домой: это вызовет подозрения. Даст людям повод болтать языками еще больше. Бичан и завсегдатаи его кольмадо уже вовсю сплетничают: ¿Qué será lo que le pasa a Filomena?[270]
Она прислоняется к скульптуре Бьенвениды, орошая ее слезами.
Бьенвенида
Смотрительница вернулась вся в слезах. Вероятно, она узнала печальную новость.
– Ya, ya[271], – шепчу я с помощью ветерка и щебета птиц. Ничего не помогает. Иногда лучший носовой платок – это история.
– Я рассказывала тебе, как познакомилась с Эль Хефе?
От неожиданности смотрительница перестает всхлипывать.
– El señor[272], – говорит она, указывая на стеклянный шар. – Он тоже только что говорил о вашем Хефе.
Филомена утирает лицо рукой, на время забыв о своей истории, чтобы погрузиться в мою.
– Все узнали моего Хефе. Но я вспоминаю то время, когда он еще не стал всеобщим Хефе.
Мне скоро должно было исполниться двадцать два. Уже пошли шепотки: «Pobrecita[273], она станет jamona»[274], – потому что у меня никогда не было кавалера, точнее, я никому не отвечала взаимностью. Я была безнадежно романтична и ждала своего принца. Мама винила в этом моего кузена Хоакина, который постоянно снабжал меня романами и стихами. Но в то же время я была реалисткой. Я знала, что не красавица. Невысокая и пухленькая, я никак не могла сбросить вес. Тем не менее за мной ухаживали молодые люди, которые достаточно настрадались из-за какой-нибудь красавицы, у меня был мягкий, добрый нрав, светлая кожа и, что называется, «хорошие волосы», а в нашем приграничном городке все это считалось достоинствами. К тому же я родилась в одной из лучших семей в Монте-Кристи, хотя это ни о чем не говорило, поскольку наш жаркий, пыльный городок находился в упадке. Жители la capital[275], которая быстро становилась центром культуры, денег, престижа – всего, к чему стремился мой Хефе, – считали нас провинциалами.