Хулия Альварес – Кладбище нерассказанных историй (страница 16)

Филомена подумывает о том, чтобы попросить дополнительных указаний, но не хочет докучать донье вопросами. Похоже, на сердце у доньи Альмы тяжело, и она задерживается то у одной, то у другой скульптуры, как будто под ней похоронен ее собственный мертворожденный ребенок. Возможно, местные жители не зря подозревают, что по ночам, после того как Филомена уходит домой, сюда сбрасывают трупы. Но по утрам, когда Филомена приходит, на земле никогда не бывает никаких следов рытья.

Печаль доньи Альмы кажется ей знакомой. Насколько Филомене удалось выяснить, донья тоже одинока и бездетна; она упоминала о бывшем муже, при этом всегда морщась. Филомена слишком хорошо знает, каково это – жить с разбитым сердцем, мечтая о ком-то, кого можно было бы любить.

Неудачники и безнадежные дела

Сегодня перед тем, как отправиться на работу, Филомена чувствует, как подступает головная боль, без сомнения, от беспокойства о том, чтобы все выглядело красиво и опрятно, ведь завтра должна вернуться донья Альма. Несколько недель назад та улетела в Соединенные Штаты, чтобы продать свой тамошний дом. Ранее на этой неделе донья Брава приезжала со своей подругой-архитектором, доньей Дорой, которая осмотрела территорию, записывая какие-то цифры. Похоже, донья Альма собирается построить на участке маленькую cabaña[163].

Филомена уже посетила каждую могилу на cementerio. Она сделала это методично, начав с центрального надгробия, чтобы не разозлить Эль Барона, а затем переходя к следующему и следующему, ставя у каждой могилы свой складной стул и прислушиваясь, как ей было велено.

Голоса – если это действительно голоса – звучат так тихо, что Филомена легко могла бы принять их за пение птиц на деревьях, шелест ветерка, приглушенный гул разговоров на улице. Иногда она отчетливо слышит фразы, которые затихают, словно их уносит ветер. Иногда – жуткие крики, которые выбивают ее из колеи. Иногда – нежные напевы, под которые она раскачивается. Я выбрал ту, что повыше, самую красивую… У нее был мрачный взгляд, полный очарования… Человек, который прежде всего спасет самого себя. Альфа Календа… Альфа Календа… Дай мне руку, говорю я, неужели ты ничему не научилась…

Возможно, слухи не врут и здесь действительно водятся привидения. В качестве меры предосторожности Филомена носит на шее четки вместе с ключами от дома и задней калитки кладбища. Время от времени она перебирает бусины и целует распятие.

– Dios me libre. Jesús acompáñame[164].

Поздним утром Филомена, стоя на коленях, чистит большой глиняный кувшин, в котором из-за сдвинутой крышки скапливаются листья и птичий помет. Заканчивая с кувшином, она слышит голос, исходящий от белой гипсовой головы над тем местом, где зарыт второй комплект коробок, которые так и не сгорели. Голова женщины вызывает тревогу: шея растет из земли, точно стебель, волосы обрамляют лицо, как лепестки ромашек, которые молодые девушки обрывают, чтобы узнать, любят их novios[165] или нет. Поперек губ нацарапаны слова, будто зашивающие рот толстой черной нитью.

Филомена тихонько приближается, предположив, что какой-то tiguerito[166] перелез через стену и прячется за скульптурой. Но там никого нет. Весь день, занимаясь своими делами, она то и дело поглядывает на лицо женщины. Возможно, это и имела в виду донья Альма, велев Филомене выбрать могилу, к которой ее тянет? Под вечер, закончив уборку, она приносит туда свой стул и садится, уставившись на каракули, как будто, сосредоточившись, сможет прочитать, что там написано.

Щебет ласточек, сидящих на ближайших деревьях, перемежается громким свистящим крещендо. «Что это за птица?» Донья Альма вечно спрашивает, как что называется. Ни донья Брава, ни бригадир не смогли ей ответить. Филомена была почти уверена, что el pajarito[167] – это maroíta[168], но ей не полагалось знать то, чего не знало начальство. К тому же известные ей названия часто являются прозвищами, которые в кампо дали птицам, наверняка имеющим более затейливые названия. Bobo[169], Cuatro Ojos[170], barrancolí[171] и обыкновенные cigüitas[172], которых она и вьехита подкармливали в парке. Сегодня птичье пение затихает, и Филомена слышит женский голос, говорящий так, будто зашитые губы раскрылись, и звуки обретают смысл.

Она осеняет себя крестным знамением на случай, если это говорит дьявол. Она оглядывается через плечо, опасаясь, как бы кто не услышал, как она разговаривает с воздухом, и шепотом спрашивает:

– Вы что-то сказали?

– Бьен-ве-ни-да, – нараспев произносит птичий голос. – Бьен-ве-ни-да Ино-сен-тия Ри-кар-до де Тру-хи-льо.

Голос резко замолкает, словно сожалея о сказанном.

Филомена тоже часто чувствует себя неловко, когда что-либо говорит. Она выжидает, давая голосу возможность прийти в себя.

– Не верь ничему из того, что ты обо мне слышала, – продолжает голос.

Филомена никогда не слышала об этой женщине. Не обидится ли та, если она в этом признается? Она слышала о Трухильо, поскольку ее отец часто с восхищением отзывался об Эль Хефе. Филомена ограничивается уклончивым ответом:

– Я не прислушиваюсь к сплетням, донья. Так дьявол распространяет свою ложь.

Гипсовое лицо смягчается от облегчения, волосы расслабляются, как будто по ним прошлись выпрямляющей расческой.

– Какое счастье, когда тебя не судят. Когда тебя видят глазами любви.

Así es[173], Филомене ли этого не знать. Долгие годы никто не обращал на нее любящего взгляда. Люди всегда смотрели за спину Филомены на ее красивую сестру. Или оценивали Филомену, будто машину для работы, которую необходимо выполнить. Лишь давным-давно Филомена видела нежность в глазах мамы, в глазах Пепито, когда его маленькие ручки обнимали ее за шею, и, еще недавно, в глазах своей вьехиты. Но имело ли это значение в случае вьехиты? Та постоянно путала Филомену с одной из своих дочерей или еще какой-нибудь кровной родственницей. Любят ли тебя люди, если не видят тебя? Вопрос к падре Рехино.

– Возможно, он все же любил меня, – продолжает голос. – По-твоему, он меня любил?

«Кто такой "он"?» – задается вопросом Филомена. Да и к тому же разве можно разгадать тайны чужого сердца?

– U’te que sabe[174], – отвечает Филомена. Так она научилась отвечать вышестоящим, когда они притворяются, что задают вопрос.

– Но я не знаю. Я столько раз обманывалась. Нет никого более слепого, чем тот, кто не хочет видеть, – цитирует голос старую поговорку.

Вот почему Филомена исповедуется падре Рехино, просеивая свое смятение через чужие уши, а свою жизнь через чужие глаза, чтобы понять, что есть хорошо.

Солнце стоит низко в небе, отбрасывая за каждую могилу странные тени. Скоро стемнеет, впереди безлунная ночь. Но Филомена не может уйти. Она хочет услышать, почему эта донья Бьенвенида чувствует себя такой покинутой. Кто разбил ей сердце?

Стук в заднюю калитку заставляет ее вздрогнуть.

– Фило! – Она узнает голос своего соседа Флориана. – Тебе звонят в магазин Бичана, larga distancia[175]. Они перезвонят через десять минут.

– Con su permiso[176]. Мне пора. – Филомена складывает свой стул, нащупывает в кармане ключи.

– No te vayas, por favor[177], – умоляет Бьенвенида. Те же самые слова произносила Филомена, когда ее сестра, а затем и ее Пепито улетали в Нуэва-Йорк. – Все меня бросают, – со слезами в голосе говорит Бьенвенида. – Даже писательница, которая собиралась рассказать мою историю.

Но у Филомены нет выбора. Звонок, вероятно, от доньи Альмы, которая всегда звонит в кольмадо, поскольку Филомена отказалась от предложения доньи, когда та хотела купить ей мобильный телефон. Без сомнения, это было бы удобно, ведь кольмадо иногда бывает закрыт, а Бичан не всегда сговорчив. Но если бы Филомена имела при себе телефон, ее в любой момент мог бы вызвать кто угодно, что было бы равносильно колокольчику, в который звонили донья Лена и ее сестры, когда хотели, чтобы Филомена убрала со стола, принесла закуски или убрала беспорядок, устроенный вьехитой.

– Мне, наверное, звонит mi jefa[178], она должна вернуться завтра, – объясняет Филомена донье Бьенвениде. Она пытается придумать, как утешить эту измученную душу. Падре Рехино всегда советует: No hay mal que por bien no venga[179]. Филомена задается вопросом, правда ли это. Нет худа без добра? Может быть, важны не сами слова, а интонации доброты и любви, которые передают звуки из сердца в уста и в окружающий мир. Даже сейчас она слышит, как деревья оживают от пения птиц, щебета cigüitas[180] и ласточек, устраивающихся на ночлег.

– Я вернусь, – обещает она. – No se desespere[181]. No hay mal que por bien no venga! В каждом горе есть место надежде. За каждой ночью следует рассвет. Я буду молиться за вас святому Иуде, – добавляет Филомена.

Бьенвениду, похоже, успокаивает этот поток заверений.

Говорить слова, которые кому-то нужно услышать, пусть они принадлежат и не ей, – редкое чувство для Филомены.

Дальние расстояния

Флориан ждет за калиткой, покуривая сигарету. Жена, с которой он то сходится, то расходится, пыталась уговорить его бросить. Сигареты дорогие. Сигареты вредны для него. Вдыхать столько дыма.

Это ничто по сравнению с работой пожарным. Может, ему уволиться? Как ей это понравится? Ей придется снова выйти на работу, как и подобает такой ленивой сволочи, как она.