Хо́рхе Ма́рио Пе́дро Варгас Льоса – Разговор в «Соборе» (страница 11)

– Отправь меня поскорее в Чинчу, – со вздохом ответил Бермудес. – Дай машину или прикажи купить билет на автобус – все равно. Твой вызов в Лиму может мне дорого обойтись: лопнет очень интересная сделка.

– Значит, ты доволен своей судьбой и не горюешь от того, что стал старым грибом из захолустья и что денег у тебя нет, – сказал Эспина. – Раньше подобная гордыня не была тебе свойственна.

– И раньше, и теперь это не гордыня, а гордость, – сухо ответил Бермудес. – Я не люблю покровительства и одалживаться тоже не люблю. Все?

Полковник глядел на него изучающе, словно пытался отгадать таившуюся в его собеседнике загадку, и радушная улыбка, все время скользившая по его губам, вдруг погасла. Он стиснул ладони, переплел пальцы с отполированными ногтями, вытянул шею.

– Ну, что, поговорим начистоту? – с внезапно проснувшейся энергией произнес он.

– Знаешь, мне пора, – Бермудес раздавил в пепельнице окурок. – Я устал от изъявлений любви и дружбы.

– Одрии нужны надежные люди, – раздельно произнес полковник так, словно его самоуверенная вальяжность вдруг оказалась под угрозой. – Все нас поддерживают, и ни на кого нельзя положиться. «Ла пренса» и Аграрное общество хотят только, чтобы мы отменили контроль за котировкой и охраняли свободу торговли.

– Вы же действуете к полному их удовольствию, – сказал Бермудес. – В чем же дело?

– «Комерсио» называет Одрию спасителем отчизны лишь потому, что ненавидит апристов. Им от нас нужно, чтобы мы оттеснили АПРУ, и больше ничего.

– Сделано, – сказал Бермудес. – Опять же, не вижу проблемы.

– «Интернешнл», «Серро» и прочие компании мечтают о твердой руке, которая взяла бы за глотку профсоюзы, – не слушая его, продолжал полковник. – Каждый тянет одеяло на себя.

– Экспортеры, антиапристы, американцы и армия, – сказал Бермудес. – Деньги и сила. Одрии жаловаться не приходится. Чего ему еще? Большего и желать нельзя.

– Президент превосходно знает умонастроение этих сволочей, – сказал полковник Эспина. – Сегодня они за тебя, а завтра вонзят нож в спину.

– В точности как вы это проделали с Бустаманте, – улыбнулся Бермудес, но полковник на улыбку не ответил. – Будут поддерживать режим, пока он их устраивает. Потом найдут другого генерала, а вас – коленом под зад. У нас в Перу спокон века так.

– На этот раз будет по-другому, – сказал Эспина. – На этот раз мы им спину не подставим.

– Очень правильно поступите, – подавив зевок, сказал Бермудес. – Я только все никак не пойму, зачем ты мне это все рассказываешь.

– Я говорил о тебе с президентом, – предвкушая впечатление, которое произведут его слова, сказал полковник, но Бермудес даже бровью не повел: сидел как сидел, опершись на подлокотник и обхватив щеку ладонью, слушал молча. – Мы прикидывали, кому доверить Государственную канцелярию, тасовали колоду, и тут у меня с языка сорвалось твое имя. Глупо? – Он замолк, рот его скривился, глаза сузились – от усталости? досады? сомнения? сожаления? Несколько мгновений он где-то витал, а потом уперся глазами в лицо Бермудеса, но оно сохраняло прежнюю безразлично выжидательную мину.

– Должность не очень видная, но крайне важная для нашей безопасности, – добавил полковник. – Ну, что, большого дурака я свалял? Меня предупредили: там нужен человек, которому бы ты доверял как самому себе, второе «я», правая рука. Я и подумать не успел, как твое имя само у меня выговорилось. Видишь, я с тобой как на духу. Очень глупо?

Бермудес вытащил новую сигарету и закурил, жадно всосал в себя дым, потом закусил губу. Он глядел на тлеющий кончик сигареты, на струйку дыма, в окно, на мусорную кучу крыш перуанской столицы.

– Я знаю, ты, если захочешь, будешь таким человеком, – сказал полковник Эспина.

– Вижу, ты питаешь доверие к былому однокашнику, – сказал наконец Бермудес так тихо, что полковник подался вперед. – Большая честь для жалкого провинциала, не преуспевшего в жизни и к тому же без всякого опыта, стать твоей правой рукой, Горец.

– Не юродствуй! – полковник пристукнул по столу. – Отвечай, согласен ты или нет.

– Такие вещи с маху не решают, – сказал Бермудес. – Дай мне дня два на размышление.

– И получаса не дам, отвечай немедленно, – сказал Эспина. – В шесть часов я должен быть у президента. Согласишься – поедешь со мной во дворец, я тебя представлю. Нет – катись в свою Чинчу.

– Обязанности свои я в общем виде представляю, – сказал Бермудес. – А жалованье какое положите?

– Жалованье довольно приличное, да еще представительские, – сказал Эспина. – Тысяч пять-шесть. По моим понятиям, не очень много.

– Если не роскошествовать, протянуть можно, – скупо улыбнулся Бермудес. – А поскольку запросы у меня скромные, мне хватит.

– Тогда – все! – сказал полковник. – Но ты ведь мне так и не ответил. Глупо я поступил, назвав твое имя?

– Время покажет, – снова полуулыбнулся Бермудес.

Вы спрашиваете, дон, правда ли, что Горец всегда делал вид, будто не узнает Амбросио? Когда Амбросио был шофером дона Кайо, он тысячу раз открывал перед Эспиной дверцу, тысячу раз возил его домой. Так, надо думать, Эспина его превосходно узнавал, но никогда этого не показывал. Горец ведь в ту пору еще был министром и стеснялся, что Амбросио знал его, когда он пребывал в ничтожестве, ну, и, конечно, ему не нравилось, что тот помнит про его участие в истории с Росой. Понимаете, он его выбросил из головы, просто смыл из памяти, чтобы это черное лицо не наводило на печальные воспоминания. Он обходился с Амбросио так, словно в первый раз этого шофера видит. Здравствуй – до свиданья, вот и весь разговор. Теперь вот что я вам скажу, дон. Да, конечно. Роса очень сильно подурнела, пятнами вся покрылась, но мне ее все-таки жалко. Как-никак она его законная жена, верно? А он ее оставил в Чинче, когда стал важной персоной, и ни крошечки ей не перепало. Как она жила все эти годы? Ну, как жила: жила в своем желтеньком домике и сейчас еще, наверно, живет, скрипит помаленьку. Дон Кайо с нею поступил по-порядочному, не как с сеньорой Ортенсией – назначил ей содержание, а ведь ту совсем без средств оставил. Он часто говорил Амбросио: напомни мне послать Росе денег. Чем она занималась? Кто ж ее знает, дон. Она и раньше-то жила замкнуто – ни подруг у нее не было, ни родных. Как вышла замуж, так больше никого и не видела из своего поселка, даже с Тумулой, с мамашей своей, не встречалась. Я-то уверен, это дон Кайо ей запрещал. И Тумула на всех углах проклинала дочку, что та ее в дом не впускает. Да дело даже не в том: ее, Росу то есть, не принимали в порядочном обществе, да и смешно было бы на это надеяться – кто ж станет водить дружбу с дочкой молочницы, даже если она и вышла замуж за дона Кайо, и носит теперь башмаки, и мыться научилась. Все ведь помнили, как она тянула своего ослика за узду, как развозила молоко по городу. И Коршун вдобавок не признал ее невесткой. Что тут будешь делать? Одно и остается – затвориться в четырех стенах, в той квартирке за госпиталем Святого Иосифа, которую дон Кайо нанимал, и жить монашкой. Она носу оттуда не высовывала, потому что на улицах в нее пальцем тыкали, стыдно было, да и Коршуна она побаивалась. А потом уж привыкла. Амбросио иногда встречал ее на рынке, видел, как она, бывало, вытащит корыто на улицу и стирает, на колени вставши. Не помогли ей ни сметка ее, ни упорство – захомутала белого, ну и чего добилась? Получила фамилию, перешла в другое сословие, зато потеряла всех подруг и при живой матери жила сиротой. Дон Кайо? Ну, дон Кайо сохранил всех своих приятелей, пил с ними по субботам пиво в «Седьмом небе», играл на бильярде в «Раю» или в заведении с девочками, и говорили, что берет он в номера всегда двух сразу. Нет, с Росой он нигде не показывался, даже в кино ходил один. Что он делал? Служил в бакалее Крузов, в банке, в нотариальной конторе, потом стал продавать трактора окрестным помещикам. Годик они прокантовались в той квартирке за госпиталем, потом, когда дела получше пошли, наняли другую, в квартале Сур, а Амбросио к тому времени работал уже шофером на междугородних перевозках, в Чинче бывал редко, и вот в один из своих приездов узнал, что Коршун помер, а дон Кайо с Росой перебрались в отчий дом, к донье Каталине. Она скончалась одновременно с правительством Бустаманте. Когда же у дона Кайо все так круто переменилось и он при Одрии пошел в гору, все стали говорить, что вот, мол, теперь Роса выстроит собственный дом, заведет прислугу. Ничего подобного, дон. В местной газетке появились фотографии дона Кайо с подписями «наш прославленный земляк», и вот тут-то мало кто не пошел к Росе на поклон – подыщите местечко для моего мужа, выбейте стипендию для сына, моего брата пусть назначат учителем сюда, а моего – префектом – туда. Приходили родственники апристов и сочувствующих, плакались: пусть дон Кайо прикажет выпустить моего племянника, пусть дядюшке разрешат вернуться в страну. Вот тогда-то Роса сполна отыгралась на них за все, тут-то она с ними расквиталась, да еще с процентами. Рассказывали, она всех встречала на пороге, дальше дверей не пускала, выслушивала с самым идиотским видом: вашего сыночка забрали? Ах, какая жалость! Местечко для вашего пасынка? Что ж, пусть прокатится в Лиму, поговорит с мужем, а засим до свиданьица. Но все это Амбросио знал понаслышке, он тогда тоже уже обосновался в Лиме, разве вы не знали? Кто его уговорил разыскать там дона Кайо? Мамаша его, негритянка, Амбросио-то не хотел, говорил, что, по слухам, тот всех своих земляков, о чем бы они ни просили, посылает подальше. Его, однако же, не послал, ему-то он помог, и Амбросио ему обязан по гроб жизни. Да, не любил он свою Чинчу и земляков ненавидел, бог его знает за что, ничего для города не сделал, паршивенькой школы не выстроил. Время шло, и когда люди стали бранить Одрию, а высланные апристы – возвращаться, субпрефект распорядился даже поставить у желтого домика полицейского, чтоб кто не вздумал свести с Росой счеты, так что, сами видите, дон Кайо любовью земляков не пользовался. Глупость, конечно, беспримерная: все знали, что он, как вошел в правительство, с ней не живет и не видится, и если ее убьют, он только спасибо скажет. Потому что он ее мало сказать не любил – он ее ненавидел за то, что стала такой страхолюдиной. Вам так не кажется?