Хо́рхе Ма́рио Пе́дро Варгас Льоса – Разговор в «Соборе» (страница 12)

– Видишь, как он тебя принял? – сказал Эспина. – Видишь теперь, что это за человек, наш генерал?!

– Мне надо прийти в себя, – пробормотал Бермудес. – Голова кругом.

– Отдыхай, – сказал Эспина. – Завтра я тебя представлю министерским, введу в курс дела. Ну, скажи хоть: доволен ты?

– Не знаю, – отвечал Бермудес. – Я как пьяный.

– Ну ладно, – сказал Эспина, – я уже привык к твоей манере благодарить.

– Я приехал в Лиму вот с этим чемоданчиком, – сказал Бермудес, – ничего с собой не взял, думал, это на несколько часов.

– Деньги нужны? – спросил Эспина. – Кое-что я тебе сейчас одолжу, а завтра устроим так, что ты получишь часть жалованья вперед.

– Какое же несчастье стряслось с тобой в Пукальпе? – говорит Сантьяго.

– Пойду в какой-нибудь отельчик поблизости, – сказал Бермудес. – Завтра, с утра пораньше, явлюсь.

– Для меня, для меня? – сказал дон Фермин. – Или для себя ты это сделал, для того, чтоб держать меня в руках? Ах ты, бедолага!

– Да один малый, которого я считал другом, послал меня туда, посулил золотые горы, – говорит Амбросио. – Поезжай, говорит, негр, там заживешь. Надул он меня, все брехня оказалась.

Эспина проводил его до дверей, и там они попрощались. Бермудес, держа в одной руке свой чемоданчик, в другой – шляпу, вышел. Вид у него был сосредоточенный и важный, взгляд невидящий. Он не ответил на приветствие дежурного офицера. Что, уже кончается рабочий день? Улицы заполнились людьми, стали оживленными и шумными. Он вошел в толпу как зачарованный, ее течение завертело и понесло его по узким тротуарам, и он покорно двигался вперед, только время от времени останавливаясь на углу, у фонаря, чтобы прикурить. В кафе он попросил чаю с лимоном, очень медленно, маленькими глотками выпил его и оставил официанту в полтора раза больше, чем полагалось. В книжном магазинчике, спрятавшемся в глубине проулка, он пролистал несколько книжек в ярких обложках, проглядел, не видя, замусоленные страницы, набранные мелким мерзким шрифтом, пока наконец не наткнулся на «Тайны Лесбоса», и тогда глаза его на мгновение вспыхнули. Он купил ее и вышел. Непрерывно куря, зажав свой чемоданчик под мышкой, неся измятую шляпу в руке, он еще побродил немного по центру. Уже смеркалось и опустели улицы, когда он толкнул дверь в отель «Маури» и спросил, есть ли свободные номера. Ему дали заполнить бланк, и он помедлил, прежде чем в графе «профессия» написать – «государственный служащий». Номер был на третьем этаже, окна выходили во двор. Он умылся, разделся и лег. Полистал «Тайны Лесбоса», скользя незрячими глазами по переплетенным фигуркам. Потом погасил свет. Но сон еще много часов не шел к нему. Он неподвижно лежал на спине, трудно дыша, устремив взгляд в черную тень, нависавшую над ним, и сигарета тлела в его пальцах.

IV

– Значит, ты пострадал в Пукальпе по милости этого Иларио Моралеса, – говорит Сантьяго. – Стало быть, можешь сказать, когда, где и из-за кого погорел. Я бы дорого дал, чтобы узнать, когда же именно со мной это случилось.

Вспомнит она, принесет книжку? Лето кончается, еще двух нет, а кажется, что уже пять, и Сантьяго думает: вспомнила, принесла. Он как на крыльях влетел тогда в пыльный, выложенный выщербленной плиткой вестибюль, сам не свой от нетерпения: хоть бы меня приняли, хоть бы ее приняли, и был уверен, что примут. Тебя приняли, думает он, и ее приняли, ах, Савалита, ты был по-настоящему счастлив в тот день.

– Молодой, здоровый, работа у вас есть, женились вот, – говорит Амбросио. – Отчего вы говорите, что погорели?

Кучками и поодиночке, уткнувшись в учебники и конспекты – интересно, кто поступит? интересно, где Аида? – абитуриенты вереницей бродили по университетскому дворику, присаживались на шершавые скамьи, приваливались к грязным стенам, вполголоса переговаривались. Одни метисы, только чоло. Мама, кажется, была права, приличные люди туда не поступали, думает он.

– Когда я поступил в Сан-Маркос, еще перед тем, как уйти из дому, я был, что называется, чист.

Он узнал кое-кого из тех, с кем сдавал письменный экзамен, мелькнули улыбки, «привет-привет», но Аиды все не было, и он отошел, пристроился у самого входа. Он слышал, как рядом вслух и хором подзубривали географию, а какой-то паренек, зажмурившись, нараспев, как молитву, перечислял вице-королей Перу.

– Это тех, что ли, что богачи курят? [9] – смеется Амбросио.

Но вот она вошла; в том же темно-красном платье, туфлях без каблуков, что и в день письменного экзамена. Она шла по заполненному поступающими дворику, похожая на примерную и усердную школьницу, на крупную девочку, в которой не было ни блеска, ни изящества, как на ресницах не было туши, а на губах – помады, и вертела головой, что-то ища, кого-то отыскивая глазами – тяжелыми, взрослыми глазами. Губы ее дрогнули, мужской рот приоткрылся в улыбке, и лицо сразу осветилось, смягчилось. Она подошла к нему. Привет, Аида.

– Я тогда плевал на деньги и чувствовал, что создан для великих дел, – говорит Сантьяго. – Вот в каком смысле чист.

– В Гросно-Прадо жила блаженная, Мельчоритой звали, – говорит Амбросио. – Все свое добро раздает, за всех молится. Вы что, вроде нее хотели тогда быть?

– Я тебе принес «Ночь миновала», – сказал Сантьяго. – Надеюсь, понравится.

– Ты столько про нее рассказывал, что мне до смерти захотелось прочесть, – сказала Аида. – А я тебе принесла французский роман – там про революции в Китае.

– Мы там сдавали вступительные экзамены в Университет Сан-Маркос, – говорит Сантьяго. – До этого у меня были, конечно, увлечения – девицы из Мирафлореса, – но там, на улице Падре Херонимо, в первый раз по-настоящему.

– Да это какой-то учебник по истории, – сказала Аида.

– А-а, – говорит Амбросио. – А она-то тоже в вас влюбилась?

– Это его автобиография, но читается как роман, – сказал Сантьяго. – Там есть глава, называется «Ночь длинных ножей», это о революции в Германии. Прочти, не пожалеешь.

– О революции? – Аида пролистала книгу, в голосе ее и в глазах было недоверие. – А этот Вальтен, он коммунист или нет?

– Не знаю. Не знаю, любила ли она меня и знала ли, что я ее люблю, – говорит Сантьяго. – Иногда думаю – да, иногда – нет.

– Вы не знали, она не знала, что за путаница такая? Как такое можно не знать? – говорит Амбросио. – А кто она была?

– Только сразу предупреждаю, если это против коммунистов, я читать не стану, – в мягком, застенчивом голосе зазвучал вызов. – Я сама коммунистка.

– Ты? – Сантьяго ошеломленно уставился на нее. – Правда? – Да нет, думает он, ты только хотела стать коммунисткой. А тогда сердце у него заколотилось, он был просто ошарашен: в Сан-Маркосе ничему не учат, сынок, и никто не учится, все заняты только политикой, там окопались все апристы и коммунисты, все смутьяны и крамольники свили там свое гнездо. Бедный папа, думает он. Смотри-ка, Савалита, еще не успел поступить, и вон что оказывается.

– По правде говоря, и коммунистка и нет, – созналась Аида. – Не знаю, куда они пойдут.

– Да как можно быть коммунисткой, не зная, существует ли еще в Перу такая партия? Скорей всего, Одрия ее уже разогнал, всех пересажал, выслал, убил. – Но если он выдержит устный экзамен и его все-таки примут в университет, то он, конечно, наладит связи с теми, кто уцелел, и будет изучать марксизм, и вступит в партию. Она смотрела на меня с вызовом, думает он, она думала, я буду с нею спорить, голос был нежный, говорит, что все они – безбожники, а глаза дерзко сверкали, горели умом и отвагой, а ты, Савалита, слушал ее удивленно и восхищенно. Тогда ты и полюбил ее, думает он.

– Мы с ней поступали в Сан-Маркос, – говорит Сантьяго. – Очень увлекалась политикой, верила в революцию.

– Неужто вас угораздило в апристку влюбиться? – говорит Амбросио.

– Апристы в то время в революцию уже не верили, – говорит Сантьяго, – она была коммунистка.

– Охренеть можно, – говорит Амбросио.

Новые и новые абитуриенты стекались на улицу Падре Херонимо, заполняли патио и вестибюль, бежали к вывешенным спискам, потом снова принимались лихорадочно рыться в своих конспектах. Беспокойный гул висел над Сан-Маркосом.

– Ну, что ты уставился на меня, как будто я тебя сейчас проглочу? – сказала Аида.

– Понимаешь ли, какое дело, – запинаясь, замолкая в самый неподходящий момент, подыскивая слова, сказал Сантьяго, – я с уважением отношусь к любым убеждениям, ну, и, кроме того, я сам как бы придерживаюсь передовых взглядов.

– Смешно, – сказала Аида. – Как ты думаешь, сдадим устный? Столько еще ждать, у меня в голове все перемешалось, учила-учила, а что учила – не помню.

– Хочешь, погоняю тебя? – сказал Сантьяго. – Ты чего больше всего боишься?

– Всеобщей истории, – сказала Аида. – Давай. Только не здесь, давай погуляем, я на ходу лучше соображаю.

Они прошли по винно-красным плитам вестибюля – где, интересно, она живет? – и оказались еще в одном маленьком дворике, где народу было меньше. Он закрыл глаза и увидел домик, тесный и чистый, обставленный строго и скромно, увидел окрестные улицы, увидел лица – угрюмые? серьезные? суровые? – людей в комбинезонах и блузах, услышал их речи – немногословные? непонятные для непосвященных? проникнутые духом пролетарской солидарности? – и подумал: это рабочие, и подумал: это коммунисты, и решил: я не бустамантист и не априст, я – коммунист. А чем коммунисты отличаются от всех прочих? Ее спросить неловко, она меня сочтет полным идиотом, надо как-то выведать это не впрямую. Наверно, она целое лето прошагала по этой крошечной комнате взад-вперед, уставившись своими дерзкими глазами в программы и учебники. Наверно, там было темновато, и, чтобы записать что-нибудь, она присаживалась на столик, где тускло горела лампочка без абажура или свеча, медленно шевелила губами, зажмуривалась, снова вставала, истовая и бессонная, и прохаживалась взад-вперед, твердя имена и даты. Наверно, ее отец – рабочий, а мать – в прислугах. Ах, Савалита, думает он. Они шли очень медленно, спрашивая друг друга о династиях фараонов, о Вавилоне и Ниневии, а неужели она у себя в доме узнала про коммунистов? – и о причинах Первой мировой – а что она скажет, когда узнает, что мой старик – за Одрию? и о сражении под Марной – наверно, вообще знать меня не захочет – я ненавижу тебя, папа. Мы гоняли друг друга по курсу всеобщей истории, но дело было не в том. Мы становились друзьями, думает он. Ты где училась? В Национальном коллеже? Да, а ты? Я – в гимназии Святой Марии. А-а, в гимназии для пай-мальчиков. Ужасно там было, но он же не виноват, что родители туда его засунули, он бы, конечно, предпочел Гваделупскую, и Аида рассмеялась: не красней, у меня нет предрассудков, а скажи-ка, что было под Верденом? Мы ожидали от университета всего самого замечательного, думал он. Они вступят в партию вместе, и вместе будут устраивать типографию, и их вместе посадят, и вместе вышлют, дуралей, никакого договора там не подписывали, там сражение было, конечно, дуралей, а теперь скажи, кем был Кромвель. Мы ждали всего самого замечательного от университета и от самих себя, думает он.