Хо́рхе Ма́рио Пе́дро Варгас Льоса – Разговор в «Соборе» (страница 10)

– Это что, они так крыс ловят? – скупо усмехнувшись, Бермудес показал в сторону Университетского парка. – Что там происходит, в Сан-Маркосе?

На всех четырех углах стояло оцепление – солдаты в касках, штурмовые гвардейцы и конная полиция. «Долой диктатуру!» – кричали плакаты со стен университета, – «Только АПРА спасет Перу!» Центральный вход в университет был закрыт, на балконах покачивались траурные полотнища, и на крыше фигурки, казавшиеся снизу, с земли, крошечными, следили за действиями солдат. Доносился многоголосый гул, взрывавшийся время от времени рукоплесканиями.

– Кучка апристов сидит здесь с двадцать седьмого октября, – сказал лейтенант, подзывая к себе полицейского прапорщика, командовавшего оцеплением на проспекте Абанкай. – Им хоть кол на голове теши.

– А почему бы не открыть огонь? – спросил Бермудес. – Так-то армия начинает чистку?

Командир патруля подошел к джипу, откозырял и стал изучать пропуск, протянутый ему лейтенантом.

– Ну-с, как наши смутьяны? – осведомился тот, кивнув на Сан-Маркос.

– Орут, – ответил прапорщик. – Камнями кидаются. Можете следовать, господин лейтенант.

Полицейские развели «рогатки», и машина поехала по Университетскому парку. Ветер пошевеливал черные креповые полотнища с белыми надписями: «Мы оплакиваем нашу демократию!», кое-где были намалеваны череп и кости.

– Я бы давно всех перестрелял, – сказал лейтенант, – но полковник Эспина хочет взять их измором.

– А как дела в провинции? – спросил Бермудес. – Воображаю, что творится на севере. Апристы всегда были там сильны.

– Да нет, все спокойно. Не верьте басне, будто АПРА пользовалась в стране поддержкой, – ответил лейтенант. – Чуть началось, ее главари кинулись по посольствам просить убежища. Небывало бескровная революция, сеньор Бермудес. Ну, а с этими горлопанами из Сан-Маркоса можно было бы в пять минут покончить, но начальству виднее.

На центральных улицах войск не было, и только на площади Италии вновь замелькали каски. Бермудес вылез из машины, сделал, разминая ноги, несколько шагов, нерешительно потоптался у входа, поджидая лейтенанта.

– Вы никогда не бывали в министерстве? – подбодрил его тот. – Не смотрите, что такой обшарпанный фасад, кабинеты там роскошные. У полковника там и картины, и все.

Вошли они, значит, и тут, буквально через две минуты, вылетели обратно, дон Кайо и Роса, а за ними – сам Коршун, разъяренный до последней степени, ну просто в бешенстве, орет и ругается страшными словами. К Росе-то он ничего не имел, он ее вроде даже и не заметил, а вот сыну досталось по первое число. Он его сшибал с ног, пинками поднимал и так вот прогнал до самой Пласа-де-Армас. Убил бы, если б не отняли. Не мог он согласиться, что этот молокосос женился, да как женился и, главное, – на ком! Так и не простил никогда, и велел дону Кайо на глаза ему не показываться, и денег не давал. Пришлось ему самому и себя кормить, и Росу. А он и коллеж не успел кончить, а ведь какие надежды подавал, какую карьеру ему Коршун прочил. Если бы они не обвенчались, а просто зарегистрировали брак у алькальда, Коршун в два счета обтяпал бы это дело, но ведь с Господом Богом сговориться трудно. Верно, дон? Да и донья Каталина чересчур была рьяная и ревностная, она бы не позволила. Они, конечно, спросили у священника, как им быть, а тот сказал, что тут уж ничего не попишешь, таинство есть таинство, и только одна смерть может их разлучить. Было Коршуну от чего в отчаяние прийти. Говорили, что он даже отколотил того падре, который обвенчал дона Кайо, и на него за это наложили епитимью и заставили за свой счет выстроить колокольню для новой церкви в Чинче. Так что святая наша матерь и тут своего не упустила. Парочку эту Коршун больше никогда не видел. Кажется, уже перед смертью он спросил, есть ли внуки. Может, если б были, он бы простил сына с невесткой, но Роса мало того, что страшна стала как смертный грех, оказалась еще и яловой. Еще говорили, Коршун, чтобы ничего дону Кайо не досталось, принялся швырять денежки на ветер, пропивать и прогуливать и без конца жертвовать на бедных все, что имел, и что, если бы Господь его не прибрал в одночасье, не видать бы им и того домика за церковью. Он бы и его отдал, да не успел. Вы спрашиваете, дон, как же это Кайо прожил столько лет с нею? Все в один голос твердили Коршуну, утешали его: пройдет у него дурь, он опомнится, свезет Росу к матери и вернется к вам. Как бы не так. А вот почему, не знаю. Дело тут не в религии, дон Кайо в церковь не ходил. Может, хотел досадить отцу? Вы говорите, он его ненавидел? В отместку за те надежды, которые тот на него возлагал? Залезть в дерьмо по уши, только чтобы позлить отца? Плохо верится, дон. Так надругаться над своей жизнью, чтобы отец страдал? Я не знаю, дон, не уверен. Ну-ну, дон, что это вы? Вам нехорошо? Как вы сказали? Вы не про Коршуна и дона Кайо, а про себя и про ниньо Сантьяго? Так? Молчу. Вы не со мной разговариваете. Понял. Не сердитесь, дон, я же ничего не сказал такого.

– Ну и как там, в Пукальпе? – говорит Сантьяго.

– Да ну, паршивый городишко, – говорит Амбросио. – Не приходилось бывать?

– Всю жизнь мечтал путешествовать, а сам только раз доехал до восьмидесятого километра, – говорит Сантьяго. – Ты, по крайней мере, хоть мир повидал.

– В недобрый час я туда отправился, – говорит Амбросио. – Одни несчастья мне Пукальпа принесла.

– Ну, значит, фортуна тебе не улыбнулась, – сказал полковник Эспина. – Пожалуй, преуспел меньше всех из нашего выпуска: денег не скопил, закис в провинции.

– Я как-то не сравнивал себя со всем выпуском, – спокойно ответил Бермудес; он глядел на полковника без вызова, без подобострастия. – Времени не хватило. Но ты-то, конечно, достиг большего, чем мы все, вместе взятые.

– Ты же был первым учеником: светлая голова, могучий интеллект, – сказал Эспина. – Помнишь, Дрозд всегда говорил: «Бермудес будет президентом, а Эспина – его министром». Помнишь?

– Да, ты уже тогда мечтал стать министром, – с неприятным смешком сказал Бермудес. – Ну вот и добился своего. Доволен?

– Видит бог, я ничего не просил и не добивался. – Полковник Эспина развел руками, как бы покорствуя судьбе. – Меня назначили на этот пост, и я выполняю свой долг.

– В Чинче говорили, ты горой стоял за апристов, ходил на коктейли к Айа де ла Торре, – улыбаясь и словно размышляя вслух, продолжал Бермудес. – А теперь отлавливаешь своих единомышленников, как крыс. Так мне сказал лейтенантик, которого ты за мной отправил. Да, кстати, позволь уж мне узнать, почему я удостоился такой чести?

Дверь кабинета отворилась, вошел человек с бумагами под мышкой, сдержанно поклонился – разрешите, господин министр? – но полковник остановил его – потом, доктор Альсибиадес, проследите, чтобы нам не мешали. Тот снова поклонился и исчез.

– Господин министр! – расхохотался Бермудес, отчужденно оглядываясь по сторонам. – Не верится. Не верится, что мы с тобой тут сидим и что нам обоим уже под пятьдесят.

Полковник Эспина ласково улыбнулся ему. Он уже довольно сильно облысел, но ни на висках, ни на затылке, где волосы еще оставались, седина не проглядывала, и медная кожа была свежей и гладкой; он медленно обвел взглядом морщинистое, словно выдубленное временем, с застывшим выражением безразличия лицо Бермудеса, его щуплую, старчески сгорбленную фигуру, вжавшуюся в красный бархат просторного кресла.

– Погубил ты себя этой женитьбой нелепой, – сказал он с покровительственной, нежной укоризной. – Это была величайшая ошибка в твоей жизни. А ведь я тебя предостерегал, помнишь?

– Ты меня вытребовал в Лиму, чтобы поговорить о моей женитьбе? – спросил Бермудес, ничуть не сердясь, не повышая голоса, звучавшего как всегда – монотонно и обыденно. – Еще слово, и я уйду.

– Ты все такой же, чуть что – и обиделся, – засмеялся Эспина. – Как Роса-то поживает? Детей, я знаю, вы не завели.

– Перейдем к делу, если не возражаешь, – проговорил Бермудес. Дымка усталости заволокла его глаза, угол рта нетерпеливо дернулся. В окне за спиной полковника плыли низкие грузные тучи, превращаясь то в островерхие купола, то в плоские крыши с узорчатыми карнизами, то в кучи мусора.

– Мы с тобой редко видимся, но ты по-прежнему – мой лучший друг, – чуть погрустнел полковник. – Как я тобой восхищался в детстве, Кайо. Я тебе чуть ли не завидовал. Не то что ты – мне.

Бермудес невозмутимо глядел на него. Сигарета, зажатая между пальцев, догорела, столбик пепла обломился и упал на ковер, клубы дыма наплывали на его лицо, словно волны – на бурый утес.

– Когда я стал министром в правительстве Бустаманте, у меня перебывали все наши одноклассники. Все – кроме тебя. Почему? Ведь мы с тобою были как братья. Дела твои шли неважно, я бы мог тебе помочь.

– Прибежали, как собачки, лизать тебе руки, просить, чтобы замолвил слово, устроил выгодный заказ, – сказал Бермудес. – А про меня ты, должно быть, подумал: ну, или разбогател, или уже на том свете.

– Нет, я знал, что ты жив и бедствуешь, – сказал Эспина. – Пожалуйста, не перебивай меня, дай договорить.

– Ты все такой же тугодум, – сказал Бермудес, – цедишь в час по чайной ложке, в точности как в школе.

– Я хочу чем-нибудь быть тебе полезным, – пробормотал полковник. – Скажи, как я могу тебе помочь?