Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 119)
Хейвен вздрагивает:
— Хайдес…
Я барабаню пальцем по её боку и смещаюсь к краю трусиков, заправляя палец под ткань. Хейвен чуть разводит ноги, умоляя не останавливаться. Я вхожу в неё наполовину. Не двигаюсь, и её бёдра дёргаются сами.
Когда она даёт восьмое, я перехватываю её запястье и подношу кисть к губам. С ещё кислым соком на языке целую ей кончики пальцев, обдавая их тёплым воздухом. Свободной рукой погружаю пальцы в её тело. Двигаю средним — и Хейвен сдаётся: отползает только затем, чтобы стянуть брюки полностью и двигаться свободно.
Опускаясь чуть ниже, она усаживается верхом на мою ногу. Как только её пах касается моего бедра, я вынимаю палец и позволяю ей самой решать, как принимать удовольствие.
— Это было восьмое. Октó. Восемь. Теперь девятое. Эннэа. Девять.
Её рука чуть дрожит. Она вкладывает девятое зерно. Затем десятое — я шепчу, что по-гречески десять — дэ́ка. На одиннадцатом её таз едва заметно трётся о мою ногу, а моя рука играет с её клитором круговыми движениями.
— Э́нтека. Одиннадцатое, — говорю, сжимая зерно зубами.
С двенадцатым в пальцах Хейвен уже сбита дыханием, всё её тело мелко дрожит, сосредоточенное на новой вершине. Это не порыв, не яростная спешка. Это медленный танец, полный любви. Я скольжу ладонью между её теплом и своим бедром и позволяю ей вести. Смотрю, как она двигается, загипнотизированный линиями её тела, подсвеченными небесным лунным сиянием. Луна по-прежнему её любимица.
— Додэ́ка, — шепчет она, вкладывая последнее и удивляя меня. — Двенадцать. Двенадцатое.
Может, мне чудится от близости, но двенадцатое зерно слаще остальных. Сок разливается по рту и скатывается в горло, накрывая волной удовольствия, которое мне дарила только Хейвен. И она в тот же миг кончает на моей руке.
С запрокинутой к потолку головой она издаёт хриплый стон — он прожигает мою кожу и ослепляет желанием. Она валится мне на плечо, прячет лицо в ямке у шеи. Я обнимаю и прижимаю её к себе, вкус граната ещё щекочет кончик языка.
— Хочешь тоже попробовать? — тихо предлагаю спустя пару минут.
— Как?
— Возьми ещё шесть — те, что я не дал тебе в октябре, — бормочу. — К чёрту миф: Персефона полюбила Аида за то, что он помог ей понять — она хочет не только весну. Ей нужна сама жизнь весны. Но ей нужны и холод зимы, и сухость осени. Нужны тьма и риск, как и сила. И тебе — тоже.
Теперь Хейвен смотрит на меня ровно. Я откидываю прядь с её лица.
— Ты — солнечный луч, Хейвен Коэн, но ты и капли дождя. Ты — голубизна летнего неба на тёплом утре, и ты — яростный шторм, сметающий всё, что мешает. Ты показала мне свет, что во мне прятался, а я — тьму, что была в тебе.
Она молчит. Боюсь, сейчас она решит, что я рехнулся, и каждое слово — сплошная чушь. Но она доказывает обратное: берёт ещё шесть зёрен, раскрывает ладонь — так, чтобы я мог поднести их к её губам.
— Ты — моя самая глубокая вера, Хейвен, — шепчу и вкладываю первое.
Она морщится от терпкости. Я целую — словно это может подсластить. Даю все по одному, считая вполголоса. Её голос вторит, безупречно ловя греческое звучание числительных.
— Я не хочу принадлежать никому, кроме себя, — шепчет мне в лицо.
Я медленно киваю:
— Когда я говорю «ты моя, а я твой», Хейвен, я имею в виду: у тебя моё сердце и моя полная верность. Ничего больше. Я не хочу тебя как вещь. Я хочу твоё «я люблю», твои поцелуи, твои ласки — и твоё голое тело в моей постели каждое утро.
Она улыбается, удовлетворённая объяснением. Тянется ко мне и целует долго и глубоко, её язык гонится за моим с такой страстью, что у меня нет шанса ответить. Она захлопывает меня в своём чувстве, и я рассыпаюсь на части — готовые быть собранными её руками.
Я не успеваю ничего. Её горячие ладони хватают край моего гольфа и одним решительным движением стягивают — я остаюсь по пояс голый. Глотаю сухо и позволяю ей делать всё, что захочет.
Хейвен раздевает меня до нитки, пальцы дрожат от возбуждения. Когда я тянусь сделать то же с ней, она перехватывает меня за запястья и качает головой. Лёгким толчком укладывает меня на спину. Встаёт; я упираюсь локтями в матрас, чтобы видеть лучше. Она медленно раздевается напротив — до мучительной неторопливости. Ей нужно свести меня с ума — и я позволяю, потому что люблю касаться её так же, как люблю просто смотреть.
Я киваю на ящик тумбочки; она достаёт презерватив.
И на этот раз, когда я тянусь взять его и надеть сам, она останавливает. Я усмехаюсь:
— Всё сама, да?
Хейвен не отвечает. Усаживается верхом, с упором на колени, зависая надо мной. Её разнцветные глаза прибивают меня к месту, и дыхание перехватывает.
Ещё секунда в таком положении — и я стану первым идиотом, умершим от того, что слишком хотел трахнуть свою девушку.
Её длинные пальцы проходят по моему члену и надевают презерватив размеренными движениями. Под её ладонью я теряю рассудок.
— Хейвен, чёрт, — шиплю.
Взгляд впивается в мой.
Кончик её языка выглядывает между губ и скользит по верхней — почти будто нечаянно.
Я хватаю её за затылок, переплетая пальцы в волосах, притягиваю — и встречаюсь с ней в поцелуе. Мой язык едва пробивается внутрь, как Хейвен опускается одним движением — и я вхожу в неё одним толчком.
Удар такой внезапный и грубый, что поцелуй рвётся на моём собственном стоне. Он поднимается из горла и разлетается по комнате — пьяный от наслаждения.
Хейвен обвивает меня руками за шею и соприкасается лбом, пока её бёдра поднимаются и опускаются в медленном ритме. Я иду ей навстречу, ввинчиваясь в неё. Я слышу только свой убыстрённый пульс, своё хриплое дыхание и её кожу, хлопающую о мою.
Она не дозволяет большего. Не даёт сменить позу или задать темп. И я с радостью отдаю ей всю власть и контроль.
— Моё сердце и моя верность принадлежат тебе, — клянусь едва слышно, пропитывая каждое слово правдой, возвращаясь к прерванной теме.
Кажется, она понимает — касается моих губ лёгким поцелуем.
Я веду указательный от своей груди:
— I kardiá mou kai i písti mou aníkoun se esás, — и перекладываю палец на её. (Моё сердце и моя верность принадлежат тебе — по-гречески.)
Хейвен прикусывает мой нижний, глухо мычит. Я хватаю её за ягодицы и прижимаю сильнее, жадный к каждому сантиметру её кожи.
Когда она отрывается от поцелуя, на лице вспыхивает хитрая улыбка:
— И что теперь, когда я съела двенадцать зёрен?
Она проверяет меня на прочность, но я помню наш разговор в Хеллоуин:
— Двенадцать зёрен — и ты моя навсегда, Персефона.
Глава 47. РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА
Свет прикроватной лампы выхватывает только уголок стола, где у меня раскрыта книга. Я уже минут пять сижу на одном и том же абзаце. Чем больше перечитываю, тем меньше смысла. Тру глаза и запрокидываю голову, тяжело выдыхая.
Взгляд скользит по столу. Книга отходит на второй план, когда я цепляюсь за «набор выживания для учёбы», который Хайдес подарил мне всего пару часов назад. Чёрная коробочка, внутри — две протеиновые батончики, пакет персикового чая в тетрапаке, таблетка от головной боли и записка. Я читала её уже бесчисленное количество раз, но читаю снова.
«Не перенапрягай свою умную головку. Когда устанешь — закрывай книги и приходи ко мне в кровать. Если я уже усну, подожду тебя во сне».
Я улыбаюсь и закрываю коробочку. С радостью шмыгнула бы к нему под одеяло, но у меня ещё пятнадцать глав. Да и кофеина во мне слишком много, чтобы спать.
Мне нужны эти часы: утром я снова была в участке — давала показания по отцу. Агентам не удаётся его найти, розыск расширили на соседние штаты.
Поворачиваю кресло, чтобы взглянуть назад. Хайдес уселся читать, пока я раскладывала конспекты. Я уже открываю рот, чтобы что-то ему сказать, но замечаю: тело у него неподвижно, плечи поднимаются и опускаются ровно.
Он уснул, полусидя, с книгой на голой груди. Одеяло сползло как раз чуть ниже бёдер, так что я волей-неволей любуюсь его прессом. Голова лежит на подушке и свешивается влево — в мою сторону.
Я двигаюсь ещё до того, как успеваю это осознать. На цыпочках подхожу, опускаюсь на колени у кровати, на уровне его лица. Дрожащей рукой откидываю пару упрямых прядей с глаз. Рыжий выцветает. Если он не подкрасится, Арес разойдётся с шутками про розовые волосы.
Я улыбаюсь, будто он видит. Подушечками пальцев касаюсь мягкой кожи на щеке, провожу по полным приоткрытым губам. Чувствую тёплый выдох.
Он мычит, и я замираю.
Осторожно снимаю с него книгу. Не знала, что он читает. «Ромео и Джульетта» Уильяма Шекспира. И, похоже, не в первый раз: у обложки потёртые углы, корешок сломан, страницы пожелтели. Но сильнее всего поражает, что всё испещрено пометками: загнутые уголки, карандашные подчёркивания, жёлтые стикеры торчат со всех сторон.
Я и не думала, что он так любит эту пьесу, — и начинаю читать выделенное.
«Люби, люби безумно, люби сколько можешь, и если тебе скажут, что это грех, — полюби свой грех, и ты будешь невинен». На полях — «Х.».