Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 118)

— Да, но что-то не работает, — мягко журю. — Давай создадим. И увидим его. Как ты представляешь себе счастливое место, где ни о чём из тревожного не думаешь?

Она устраивается удобнее и обвивает мою ногу своей. Моя рука сама скользит под одеяло и ложится ей на бедро.

— Наверное, как поле цветов. Может, голубых гималайских маков. Я лежу посреди этого моря моего любимого цвета, над головой небо. И ты рядом.

Я рисую в голове её картинку и улыбаюсь. Мне очень нравится.

— А можно я добавлю в фантазию Лиама Бейкера — но немого?

Хейвен смеётся приглушённо. Это не её обычный смех, и всё же мне легче. Маленький шаг.

— Ладно. Тогда я добавлю твоих братьев и сестёр. — Она запинается. Я знаю, о ком. Афродита. — И двоюродных тоже.

— Возражений нет, — успокаиваю. — В нашем счастливом месте разрешены все, кого мы любим. Без моих братьев я никто. А если захотим побыть вдвоём — выгоним их пинком под зад.

— Нежно, как всегда.

Я целую её макушку:

— У нашего идеального места есть имя?

— Это будет наш Рай на земле, — едва слышно.

— И каждый раз, когда захочешь туда… просто иди, Хейвен. Не обязательно тащить на себе все проблемы круглые сутки в качестве наказания. Можно стряхнуть их и войти в спокойное место. Пусть даже на пять минут.

По тихому шороху подушки я понимаю — она подняла голову. Снизу вверх, широко распахнутые глаза, приоткрытые губы:

— А ты?

— Я всегда к тебе приду. Позови — и я рядом. Обещаю, я услышу твой голос даже в гулкой толпе.

Хейвен утыкается лицом в мой свитер, и, если возможно, я обнимаю её ещё крепче. Не знаю, чего жду: чтобы наши тела стали одним? Иногда мне хочется, чтобы она была частью меня. Тогда я чувствовал бы себя лучше.

Хейвен перебирается сверху. Руки у неё холодные. Я прячу их под свой свитер, чтобы согрелись поскорее.

— Ты рад, что это я — та девочка из приюта?

Я улавливаю тёмную нотку в её голосе:

— Я был бы счастлив в любом случае. Всё равно выбрал бы тебя. Но не скрою: знать, что каким-то образом вселенная связала нас с детства… это по-другому.

Я беру её лицо ладонями, подтягиваю ближе, собираясь поцеловать — и в последний миг передумываю:

— Ты должна выйти из лабиринта, Хейвен. Ты должна выиграть. Я смирился, что ты не передумаешь. Значит, я больше не прошу отказаться. Я прошу быть той же умной, неугомонной язвой, которую я знаю, — и уделать моего отца.

Она вздыхает:

— Я сделаю всё возможное.

Мне не нравится эта формула:

— Если я не увижу, как ты выходишь, я зайду за тобой. Поняла?

Не знаю, кого эта фраза бьёт сильнее — её или меня. Я всегда говорил, что не сунусь больше в этот живой лабиринт из изгородей и обмана. Но… теперь, когда туда идёт она, я всё сильнее верю, что сделаю исключение.

— Не о грустном. Не в нашем идеальном месте, — напоминает Хейвен. Она права. Это я впарил ей идею оставить проблемы за дверью — и же сам первым приоткрыл щель. Я осторожно, чтобы не причинить боли, переворачиваю нас и меняю местами: теперь она на спине, а я лежу сверху. Устраиваюсь так, чтобы не давить, ставлю локоть на подушку у её лица и смотрю сверху вниз.

— Напомню то, что сказал вначале, — переключаю тему. — Осталось ещё кое-что.

Её рыжая головка резко поворачивается ко мне. В глазах — тот самый блеск, когда Хейвен любопытно. Раньше это любопытство меня раздражало; сейчас понимаю — это один из поводов любить её.

— Что?

— Перед тем как собраться с остальными и всё рассказать, я заскочил в кофейню — кое-что взял.

С неохотой размыкаю нас и сажусь. Хейвен повторяет за мной, но я шире и выше — значит, хорошая заслонка для сюрприза. Открываю верхний ящик тумбочки, достаю бумажный пакет, блюдце и нож.

Одним движением вскрываю пакет и вынимаю круглый плод. Подношу к её лицу — и при слабом лунном свете Хейвен сразу понимает. На лице расцветает мгновенная улыбка.

— Гранат. Зачем?

— Помнишь миф о Персефоне и ту ночь на Хеллоуин?

Кладу гранат на блюдце и разрезаю пополам. Сезон не тот — вероятно, плод недозрел, но мне всё равно. Молча чищу половинку:

— Я хочу слегка переписать миф, — говорю. — Сегодня я хочу, чтобы ты кормила меня. И чтобы я стал твоим.

Она замирает, будто прожёвывает мою просьбу. Она вовсе не кажется мне странной. И правда — её рука уже тянется к блюдцу, тонкие пальцы перебирают рубиновые зёрна. Она отодвигает шесть, считая по одному.

Я останавливаю её, сдвигаю её руку и отделяю ещё шесть — всего двенадцать. Хейвен смотрит вопросительно.

— Мне не хватает шести месяцев, — объясняю. — Я хочу, чтобы ты накормила меня двенадцатью зёрнами. Я хочу быть твоим навсегда.

Я устраиваюсь сидя, так, чтобы она стояла на коленях чуть выше меня и могла легко скользить зерном к моим губам.

Я поднимаю лицо, глотаю воздух. Хейвен нависает надо мной, белая кожа в полутьме. Инстинктивно кладу ладони ей на горячие бёдра.

— Taḯste me, Persefóni mou. Накорми меня, моя Персефона.

Замираю, губы приоткрыты маленьким «о», жду. Она не сводит с меня глаз и тем временем собирает двенадцать зёрен граната с блюдца.

Первое зерно скользит в мой рот, и когда я раздавливаю его зубами, терпкий вкус пробегает по шее мурашками. И всё же мне нравится.

На втором я выжидаю момент. В ту же секунду, как кончик её пальцев толкает зерно к моим губам, я перехватываю указательный и втягиваю его, будто на коже остался сок. В комнате звучит тихий стон — это Хейвен. Я отпускаю палец со звонким щелчком, и она замирает, ошарашенная.

Сердце колотится — я опьянён тем, какую власть имею над такой невероятной женщиной.

— Остальные десять, Persefóni mou?

Она кивает и даёт третье. Я проглатываю, не добавляя ни слова, но после четвёртого и пятого говорит она:

— Он совершенно невкусный, да?

— Можешь попробовать и узнать.

Она наклоняет голову, внезапно лукавая:

— С твоих губ? Не думаю, что вкус задержался у тебя на языке.

Я подтягиваю её ближе, её грудь скользит по моей, тянусь и целую ключицы, заранее оттягивая вырез свитера, который, к несчастью, её скрывает:

— Я не говорил, что пробовать нужно с моих губ.

— Тогда…

Моя ладонь соскальзывает по её спине, опускается на бедро; Хейвен осекается. Средним пальцем нащупываю кожу и дохожу до входа.

— Эпта. Семь. Ещё семь зёрен, Хейвен. Клади их мне в рот.

Она выдыхает рывком, ей трудно. Знаю, рано или поздно мне за это прилетит, и страдать буду как последний придурок.

— Идут.

Я высовываю язык, и после короткой паузы она кладёт зерно на кончик.

— Эпта, — повторяет безукоризненно.

В качестве приза расстёгиваю её брюки и одним движением стягиваю их до колен.