Хейзел М. – Лепестки в шампанском (страница 4)

Позже, когда все формальности были соблюдены, следователь обратился ко всем собравшимся.

– Итак, на сегодня все. Версия о побеге с господином Ивановым не подтвердилась. Но это не исключает, что она могла уехать с кем-то еще или по своей воле. Мы отработаем все варианта. Прошу всех оставаться в городе и быть на связи. Не пытайтесь вести собственное расследование. Это только навредит.

Полицейские ушли. На этот раз двери машин закрылись, фары выхватили из темноты мокрый от росы гравий и замершие фигуры на пороге, а затем скрылись за поворотом.

Воцарилась тишина, теперь уже окончательная и гнетущая. Олег медленно опустился на ступеньку крыльца, уткнувшись лицом в ладони, но теперь его пальцы сжимали пустое портмоне. Влад смотрел в темноту сада. Ольга обнимала плачущую мать. А в кармане папки следователя лежала копия фотографии, с которой улыбалось лицо, уже превратившееся из лица невесты в лицо пропавшей. И где-то на задворках памяти Артема Сергеевича эта улыбка тихо царапалась, пытаясь найти связь с чем-то важным, что пока еще не желало всплывать на поверхность.

Глава 2.

Гости разъезжались тихо, по-воровски, словно стыдясь своего недавнего веселья. Шепотом, избегая глаз Влада и родителей Алены, они грузились в такси и личные машины, исчезая в темноте. Праздничная иллюзия рассыпалась, оставив после себя лишь мусор, пустые бутылки и тяжелое, невыносимое чувство вины в воздухе.

Родители Алены, сгорбленные, будто за несколько часов постаревшие на десятилетия, уехали в свою маленькую квартирку на другом конце города. Мать, уходя, обняла Влада, но это был жест отчаяния, а не утешения. Они молчали, потому что слов не существовало.

В огромной, внезапно оглохшей усадьбе остались трое. Три острова боли в одном штормовом море.

Олег первым нарушил тягостное молчание. Он не смотрел на Влада, его слова звучали глухо, обращенные скорее к темным окнам.

– Я ее знал. Ты – нет. Ты купил красивую картинку, а я… я любил душу, со всеми ее трещинами. И из-за твоего… твоего благополучия, твоей правильности, она решила эту душу спрятать. – Влад не ответил. Он сидел, уставившись в одну точку. – И где она теперь, твоя правильная жизнь? – Олег повернулся к нему, и в его глазах снова заплясали озлобленные огоньки. – В пыли. Как и все твои планы. Ты даже не заметил, что она несчастна. Слепой.

– А ты заметил? – вдруг отозвался Влад, и его голос был пустым, как эхо. – Заметил, поэтому устроил сцену и отпустил ее одну? После чего она прибежала ко мне.

Этот удар попал в цель. Олег сжал кулаки, но не двинулся с места. Гнев начал медленно сменяться леденящим, беспомощным пониманием.

– Мы оба ее потеряли, – пробормотал он через силу, как будто слова резали ему горло. – Я – тогда. Ты – сегодня.

Он прошелся по комнате, остановился напротив Ольги, которая молча сидела в кресле, закутавшись в плед.

– А ты, – сказал Олег с внезапной, ядовитой отчетливостью, глядя на Влада, но указывая пальцем на Ольгу. – Ты вообще в этой истории слеп как крот. Ты знаешь, почему она так рьяно всегда рядом? Она в тебя влюблена. До потери пульса. И это, – он горько усмехнулся, – вот это вот все, – он махнул рукой вокруг, – для нее просто кошмарный сон, где ее сестра получила того, о ком она сама мечтала.

Ольга вскрикнула, словно ее ударили. Все ее самообладание рухнуло. Она закрыла лицо руками, и из-под ладоней вырвались сдавленные, раздирающие душу рыдания. Влад смотрел на нее, и в его измученном сознании медленно, как страшная картина, складывались пазлы: случайные взгляды, постоянное присутствие, тот самый испуганный, знающий взгляд в саду…

– Ольга… – начал он, но слова застряли.

– Всё, – перебил Олег, внезапно выдохшись. Вся злоба из него ушла, оставив лишь ледяную усталость. – Я больше не могу здесь быть. Буду в городе. Если узнаете что-то, наберете.

Он не попрощался, просто вышел, и вскоре снова завыл, а затем затих вдали мотор его машины.

Ольга, не переставая плакать, выбежала из гостиной и скрылась в глубине дома. Влад остался один. Он поднялся по лестнице и толкнул дверь в комнату для молодых.

Раньше этот запах – роз, дорогого белья, свежести – казался ему прологом к счастью. Теперь он был удушающим и фальшивым. Лепестки роз, усыпавшие огромную кровать, алели, как капли застарелой крови, как насмешка. Этот салонный романтизм на фоне кошмара был апогеем ярости, последней каплей. Он сгреб с простыни охапку лепестков и швырнул их в стену.

Он рухнул на кровать, не снимая мятых свадебных брюк и рубашки. Закрыл глаза. Но за веками стояло ее лицо – то, с фотографии Олега, живое и смеющееся. И лицо Ольги, искаженное плачем. И пустота. Он вскочил и начал метаться по комнате, потом по всему дому, как призрак в своих же владениях. Его шаги гулко отдавались в пустых залах.

В конце концов он очутился на кухне. На столе еще стояли нетронутые праздничные десерты в хрустальных блюдах. Безупречные тарелки. Символ того идеального мира, который рассыпался в прах. И что-то в нем сорвалось с цепи. Он схватил первую попавшуюся тарелку и швырнул ее об каменный пол. Звон разбитой фарфора прозвучал дико-освобождающе. Затем была вторая. Третья. Он сгреб со стола несколько бокалов, один за другим отправляя их в стену, в пол, в мойку, с тихим рычащим звуком, вырывавшимся из его груди. Он не кричал, просто методично, с отчаянием обреченного, уничтожал этот глянцевый, ненужный хлам, который был частью дня, укравшегого у него Алену.

На грохот выскочила Ольга. Она была бледна, с заплаканным лицом, но теперь в ее глазах был только страх за него.

– Влад! Прекрати! Влад, остановись!

Он не слышал. Он бил кулаком по столешнице, снова и снова, пока боль не пронзила оцепенение. И тогда из него вырвалось. Сначала низкий стон, затем рыдание, полное такого нечеловеческого отчаяния и ярости, что Ольга вздрогнула. Он закричал, бессильно опускаясь на колени среди осколков, захлебываясь слезами и криком, в котором было все: и страх, и вина, и предательство, и любовь, которую он, возможно, так и не получил в ответ.

Ольга, забыв про свою боль, про стыд, бросилась к нему. Она осторожно обошла осколки, опустилась рядом на пол и, не говоря ни слова, притянула его голову к себе на колени. Он не сопротивлялся, его тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Она обнимала его, прижимая к себе, одна рука крепко держала его за плечо, а другая мягко, почти матерински, гладила его по голове, по взмокшим от пота и слез волосам.

– Тише, все, тише, – шептала она бессвязно, и ее собственные слезы капали ему на щеку. – Мы найдем ее. Мы обязательно найдем. Все будет хорошо.

Она лгала. Они оба это знали. Но в этой ледяной ночи, среди осколков их общей жизни, это была единственная хрупкая ложь, за которую можно было ухватиться. И Влад, разбитый, позволил себя обмануть, прильнув к единственному в этом кошмаре источнику слабого, человеческого тепла.

Утро пришло неласково, пробиваясь сквозь тяжелые шторы в спальне, которую Влад так и не смог назвать брачной. Он проснулся не от света, а от ломоты в спине и острой, сухой боли за глазницами. Проснулся на полу, в гостиной, укрытый каким-то пледом. Память вернулась к нему сразу, цельным, тяжелым куском свинца, и он застонал, прикрыв глаза ладонью. Воздух в доме был спертым, пахнущим вчерашним вином, пылью и несбывшимися надеждами.

Он поднялся, игнорируя протест мышц, и шагнул в холл. Тишина была абсолютной. Ни Ольги, ни гостей. Только следы вчерашнего кошмара: сдвинутая мебель, пустой подстаканник с окурком Олега, тикающие где-то часы. Он нашел на кухне холодный чайник, налил воды прямо из-под крана и выпил большими, жадными глотками, глядя в окно на помятый, засыпанный лепестками и окурками сад. Солнце светило слишком ярко, слишком нормально. Мир продолжал жить, и это было самым чудовищным.

Мысль была одна: двигаться. Делать что угодно. Он не стал бриться, просто натянул первую попавшуюся куртку поверх мятой рубашки и выбежал из дома. Его машина, украшенная уже увядшими лентами, стояла у крыльца, как памятник глупости. Он рванул с места.

В отделении его приняли не сразу. Он метался по коридору, пока молодой лейтенант не проводил его в кабинет к Артему Сергеевичу. Следователь выглядел уставшим, но собранным. На столе перед ним уже лежала стопка свежих папок.

– Владислав Максимович, – кивнул он, жестом приглашая сесть. – Рано начали.

– Что нового? – выпалил Влад, игнорируя стул. – Нашли что-нибудь? Свидетелей? Камеры?

Артем Сергеевич вздохнул, отложил ручку.

– За ночь ничего кардинального. Запросы на камеры окрестных дорог разосланы, ответа пока нет. Соседи, которых успели опросить ночью, ничего подозрительного не видели. Ни чужих машин, ни криков. Как будто она растворилась. Работа кипит, но чудес не обещаю.

– Как «работа кипит»? – голос Влада дрогнул от бессильной ярости. – У вас пропала женщина! В день свадьбы! Разве это не приоритет?

– Приоритет, – холодно парировал следователь. – Поэтому я здесь с шести утра. Но расследование – это не спринт, это марафон. Нужны данные, факты. А их пока нет.

Влад схватился за спинку стула, чтобы не закричать снова. В голове стучало: «Она может быть где угодно. Ей может быть плохо. Сейчас, в эту секунду».

– Вы проверяете все варианты? – с трудом выдавил он.