Хенрик Понтоппидан – Любовь (страница 4)

Грета чувствовала на себе взгляды всех присутствовавших и не выпускала руки Мортенса, как бы ища поддержки; бедная девушка сдерживалась, сколько было сил, и если все таки, почти незаметно для нее самой, по ее щекам катились одна за другой слезы, то это было не от пасторской проповеди, как гром раздававшейся над ее головой, а от сознания, что где-нибудь в скрытом уголке церкви сидит Элен-Лизбет и плачет вместе с нею. Мортенс был счастлив; он держал невесту за руку и таинственно улыбался. Он тоже не слышал ни слова из речи пастора: мысленно он был далеко отсюда, в маленьких, уютных комнатах своего домика, где все было готово к приему его дорогой Греты; он как бы осматривал еще раз новую мебель, тайно от Греты купленную недавно, и старался угадать, какое впечатление каждая вещица произведет на молодую девушку, когда она сегодня, наконец, увидит их: зеленый стол, шкаф для одежды, и особенно умывальник, который, — как он знал, — Грете давно уже хотелось иметь. Перед уходом Мортенс внимательно осмотрел весь дом, и, кажется, там было все, что́ нужно для домашнего очага, все, чего может пожелать счастливая хозяйка. Он даже позаботился о том, чтобы в кухне было достаточно воды и Грете не пришлось бы в тот же день возиться у колодца; а на плите около стены была приготовлена целая куча щепок, чтобы Грете было чем растопить утром печь. Кроме того, Мортенс разукрасил все стены маленькими еловыми ветками, срезанными в ближнем лесу. Весь вчерашний вечер прошел в приготовлениях и в заботах устроить все как можно лучше, по праздничному; и он был так занят этим, что не мог спать всю ночь; забывшись ненадолго, он опять вставал и в одной рубашке, со свечей в руке, шел в кухню посмотреть еще раз, все ли в порядке. И вот теперь, сидя здесь в церкви, под громом пасторских слов, Мортенс представлял себе, какое радостное лицо будет у Греты, когда она войдет в его комнаты и он сам зажжет ей свечу. А пастор Руде тем временем говорил о любви: он называл ее прелестным благоухающим цветком жизни; лучшим роскошным благом, которое Бог дал людям и из которого берет начало все благородное и великое; он говорил, наконец, что любовь — одна только любовь — поддерживает жизнь человека. После этого предисловия, он спокойно перешел к вопросу о браке, основой которого служит любовь. И, говоря об этом союзе, он не мог удержаться, чтобы не выразить своего сожаления по поводу печальной грубости, свидетелем которой ему часто приходилось быть. Ведь как часто приходилось ему видеть мужчин и женщин, позволявших соединять себя священными узами брака и не имевших даже понятия об истинной, глубокой любви. Он не мог при этом скрыть, что сердце его сжималось каждый раз, когда ему приходилось совершать этот священный обряд над такими обрученными. Ведь такие браки, не основанные на глубокой любви, служат печальным признаком душевной очерствелости, от которой каждый мыслящий и проникнутый чувством человек должен с негодованием отворачиваться. Пастор говорил все горячее и горячее и кончил в полном экстазе.

«Это оскорбление благороднейших и лучших чувств человека»! — восклицал он; — это преступление против всего великого и прекрасного, и в основе этого преступления лежит безнравственность, а безнравственность — последняя гнусность перед Господом и людьми»! И он убедительно просил каждого прежде всего постараться очистить свою душу, и обещал с своей стороны от всего сердца молить Господа сохранить оставляемых им теперь прихожан и поднять их души из прежнего мрака и рабства к свету и жизни...

Когда он кончил, он был весь бледен от внутреннего волнения и пот лил с него градом.

А, по окончании обедни, Мортенс доверчиво подошел к пастору и поблагодарил его за прекрасную проповедь! Но все остальные, бывшие в церкви, сидели еще тихие от волненья, и, когда свадебное шествие стало выходить из церкви, все боязливо смотрели на Эльзу. Но она держалась еще прямее прежнего, и, не моргнув глазом, гордо и смело следовала за дочерью.

IV.

В течение дня, много нарядных гостей отправилось еще на свадьбу, так что весь дом наполнился и становилось тесно, хотя из комнаты унесли и кровать, и дубовый шкаф, чтобы очистить больше места. На стенах были повешены гирлянды из зеленых еловых веток, перевитых пестрыми лентами и флагами. Вдали у одной из стен под окном, стоял большой, длинный стол; он был накрыт и украшен по праздничному, освещен стеариновыми свечами в подсвечниках и уставлен всевозможными аппетитными яствами: тут был хороший, жирный окорок, маринады, копченая баранина и жареная селедка, распространявшая запах на всю комнату. Старик стоял у одного конца стола, наливая водку своими дрожащими руками и упрашивая гостей садиться, а хозяйка в то же время угощала их горячим, свежим кофе, который она торопливо приносила из кухни. Гостей прибывало все больше и больше, так что, наконец, нельзя было тронуться с места. Но многие из приглашенных, особенно из семейств помещиков, все таки не явились на свадьбу; так что присутствовавшие были большею частью мелкие земледельцы с женами и детьми, не желавшие упустить удобный случай съесть лакомый кусочек. Несколько позже пришли еще из города парни и молодые девушки охотницы потанцевать; и тогда уже пришлось открыть все окна и двери, чтобы было чем дышать. Когда все досыта наелись, то без дальних разговоров вынесли на двор стол и стулья, усадили двух музыкантов на бочку в угол, где раньше сидела Грета, и разместили вдоль стен стариков. Теперь должно было начаться веселье, и невеста должна была вдоволь натанцеваться, чтобы как следует закончить и проводить свою девичью жизнь. Но перед тем Эльза пробралась через толпу с дымящейся пуншевой чашей, и пока Тоссе-Крэстен и Пер-Эг настраивали в углу свои скрипки, один, уже значительно повеселевший, парень провозгласил громко: «За здоровье молодых»! Этот тост был встречен громким, дружным «ура», звонко и далеко раздавшимся в эту тихую звездную ночь.

В городе все уже давно успокоилось, огни везде были погашены. Легкий отблеск луны лежал на окрестностях, а лес, видневшийся из-за горы, был покрыт инеем, и в лунном сиянии блестел и искрился, как струящаяся вода. Небо было безоблачно, и бесчисленные звезды, яркие и сверкающие, только над самым городом, окутанным туманом, казались матовыми и наполовину потухшими.

Около кровельного окошка сидела Элен-Лизбет, закутанная в теплое одеяло, и прислушивалась к далекому шуму в лесу. Вся измученная слезами, она уже не понимала хорошенько, что́ и как случилось в действительности; она не смела и думать об этом. Но часто сцена в церкви и ужасное, мертвенное спокойствие Греты восставали в ее памяти с такой силой, что она должна была сдерживать душившие ее рыдания, боясь своим плачем разбудить отца.

Луна поднималась все выше и выше над лесом, а из маленького домика все раздавались шум и веселье, заставляя испуганных животных и птиц прятаться глубже в чаще. Только старая любопытная лисица, пронюхав жаркое, осторожно прокрадывалась вдоль забора и остановилась посмотреть на падавшую между деревьями полосу света и беспрестанно передвигавшиеся по ней тени. В комнате была невозможная жара и духота; пыль садилась даже на стены. На половину сгоревшие свечи пылали и мигали, так что иногда становилось совсем темно. Вместе с веселым бренчанием Тоссе-Крэстена и Пер-Эга все время сменялись вальсы и польки, хотя было так мало места, что едва можно было повернуться. Девушки кричали, полупьяные парни протискивались вперед, а около окна сидели старики, курили свои трубки и смеялись. Каждую минуту над головами танцующих проносили дымящийся пунш; а женщины собрались в кухне вокруг плиты и пили кофе. Грета вся съежилась в дальнем углу комнаты, куда она незаметно пробралась. До сих пор она, напрягая все свои силы, крепилась, сколько могла; но теперь, когда веселье было уже настолько велико, что ее больше не замечали, она совсем упала духом. Она старалась овладеть собой и думать о Элен-Лизбете, но все кружилось у нее перед глазами. Она чувствовала себя здесь совсем чужой, и так устала после последних бессонных ночей, что едва могла держать прямо голову. Мортенс сел около нее и взял чуть не в двадцатый раз ее руку. Он в последнее время везде незаметно следовал за нею, и теперь, подсев к ней, начал особенно мягко и нежно гладить ее руку; Грета не отнимала ее, но Мортенс мог заметить, что она дрожала всем телом. Несколько времени они просидели так, среди все увеличивавшегося шума; наконец, он наклонился к ней и спросил, не пора ли им домой. Сначала она ему ничего не ответила, но когда он повторил вопрос, она встала и последовала за ним. За дверью она коротко простилась с Эльзой, поцеловавшей дочь в лоб; но когда Грета услышала, что и отец идет в кухню, она поторопилась выбежать из дому и так скоро прошла в лес и из леса на дорогу, что Мортенс едва догнал ее с узлами ее одежды, которые он успел захватить с собой. Луна стояла высоко над лесом, и темно-синее небо казалось еще выше со своими сверкающими золотыми звездами. Из-за черных болот, лежавших в тени холмов, видны были канавы, образовавшиеся от вырезанного торфа, и в них блистал и искрился снег, как покрытое росой серебро. Все было тихо, и только снег хрустел по дороге, где Мортенс и Грета молча шли друг подле друга. Мортенс был наверху блаженства. Теперь, когда это было так близко, ему казалось все таки странным, что эта молодая, прелестная девушка должна следовать за ним в его комнату, делить с ним его горе и радость, и никогда не покидать его. Вся кровь прилила ему к голове и он не смел даже. взглянуть на Грету. Когда же он увидел издали возвышавшийся над полем колодезь и желтую трубу дома, сердце его еще сильнее забилось.