Хенрик Понтоппидан – Любовь (страница 3)

III.

Мортенс Перс купил клочок земли, находившийся на окраине города и принадлежавший прежде портному. Тут был хорошенький маленький домик с маленьким огородом, колодцем и крошечным прудом для уток. Но портной был старый пьяница, совсем не смотревший за домом, в все у него пришло в упадок. Поэтому, едва только кончился сбор хлеба, как Мортенсу пришлось приняться за чистку и ремонт своего нового имущества. А там было-таки над чем поработать; да и Мортенсу хотелось, чтобы все было хорошо, красиво и в полном порядке. Не говоря уже о разных мелочах, надо было оклеить обоями стены, выкрасить в голубой цвет окна; крышу, на половину прогрызенную крысами, покрыть новой соломой. В маленьких низких комнатах, все было в таком ужасном виде, что-было от чего прийти в отчаяние. Но со всем этим Мортенс понемногу справлялся в темные, короткие дни, наступившие теперь; и на его вспотевшем, похожем на луну, лице никогда прежде не видали такой радости, как именно в это время, когда он выбивался из сил, чтобы только устроить все как можно лучше.

Нельзя отрицать, что Мортенс Перс прежде пытал счастья и у других деревенских девушек, но не имел у них успеха. Но зато ему доставляло теперь немало удовольствия знать, что много молодых, красивых парней завидуют ему; и в радости и гордости он давал себе слово ничего не жалеть, чтобы Грете не пришлось раскаяться в своем выборе.

Видя свой домик все в новом и постепенно возраставшем блеске, он был так счастлив, что совсем не замечал общей недоброжелательности, предметом которой сделался и которую первый почувствовал к нему пастор.

Поговаривали даже, будто пастор с возмущением принял новость о предполагаемом союзе, и что дочь его в горячих, сильных выражениях упрашивала мать Греты не принуждать свою дочь, и даже со слезами требовала, чтобы хотя силой заступились за ее подругу. Но, как видно, ничего из этого не вышло, и все бесследно проходило над головой Мортенса Перса, который целый день только и думал, как бы получше устроить все для своей маленькой Греты, чтобы она улыбнулась в ту торжественную минуту, когда войдет в его дом с тем, чтобы ужь больше не покидать его. И редкие прохожие, поздно вечером шедшие мимо его двора, могли видеть, как он до полуночи выбеливал стены при свете свечи.

Между тем, с дочерью пастора произошло нечто, еще более восстановившее общественное мнение против Мортенса Перса. Барышня Элен-Лизбет была обручена. И многие молодые девушки и женщины, стыдливо краснея, поняли, что истинной, чистой любви, о которой так много пишется, они и не видали до сих пор. Фрэйлен Элен-Лизбет эта любовь как будто всю преобразила. Свежий румянец покрывал ее щеки, в больших горячих глазах появился торжествующий блеск; и даже голос ее изменился и получил такой чарующий, обольстительный оттенок, что многие, издалека слышавшие его, останавливались и прислушивались к нему.

Каждый день, в третьем или четвертом часу, еще задолго до того, как можно было ожидать почту, видели Элен-Лизбет нетерпеливо ходившую взад и вперед перед калиткой, со взглядом, устремленным на дорогу, со всеми признаками нервного беспокойства, готовую броситься на встречу первому запыленному путнику. И запоздавшие прохожие, шедшие мимо дома пастора, далеко за полночь могли видеть свет за занавеской одного окна и тень сидящей и пишущей девушки. А по субботам, когда отец спал или писал свою проповедь, Элен-Лизбет тихо уходила из дому и, стараясь быть незамеченной, шла по дорожке, ведущей к востоку. По песку пробиралась она к холмам все быстрее взбираясь по крутым тропинкам и пристально всматриваясь в даль, пока, наконец, на какой нибудь вершине не останавливалась, вся красная от волнения и с бьющимся сердцем, и не начинала махать платком и зонтиком маленькой серой точке, быстро двигавшейся по болотам. Маленькая серая точка приближалась к холмам и вскоре преображалась в высокого, молодого мужчину с белокурой волнистой бородой, спешившего к своей невесте с раскрытыми объятиями. Сильные руки обхватывали ее и губы их сливались в бесконечном поцелуе; затем следовали бессвязные слова, вопросы без ответов, и снова объятия — тогда как все лицо ее пылало стыдливым румянцем. Он целовал ей руки, нежно гладил ее волосы, смотрел в ее большие горевшие глаза. Она снимала с него шапку, вытирала его вспотевший лоб и тихонько прижималась к нему. Потом они опять говорили, смеялись и не помнили себя от счастья. Наконец, молодые люди отрывались друг от друга и через большие желтые поля шли домой; она опиралась на его руку; он наклонялся к ней и обнимал рукой ее стан. Им было хорошо здесь в этом уединенье, где не было светского шума и где только солнце да птички были свидетелями их счастья.

Но когда они настолько приближались к городу, что могли разглядеть на склоне холма небольшой домик, с прудом и колодцем, и маленького, некрасивого мужчину, большой кистью окрашивавшего домик в ярко-желтый цвет, тогда омрачалось вдруг прелестное лицо Элен-Лизбеты; и в сознании своего полного счастья она бросалась на шею-жениха, рыдая, прятала лицо в его волнистой бороде и восклицала: — Бедная, бедная Грета! — Да, теперь это было так. Плохой оборот приняли дела Греты; вялая, равнодушная и мрачная, без искры надежды или мысли, сидела она там, в полутемной комнате, и машинально шила целую кучу рубашек, простынь и всего, что́ мать давала ей в руки. Вечером приходил Мортенс, садился рядом с ней, тихо, счастливыми глазами, следил за каждым стежком и улыбался ей, если она, задумавшись, укалывала себе палец. О своих приготовлениях и покупках для их нового жилища он никогда не говорил: это была его великая, дорогая тайна, которая должна была открыться Грете только в тот вечер, когда она хозяйкой переступит порог его дома. Напротив, он с лукавой улыбкой говорил ей о том, что им придется жить в маленькой, бедной комнате; он рисовал Грете картины их будущей жизни, как они, всецело принадлежа друг другу, в долгие зимние вечера будут вместе читать книги пастора перед тем, как отправиться на покой; он говорил ей, что при известной бережливости они могут прожить недурно, даже если у них будет много детей. Конечно, раньше всего им надо купить поросенка, это ясно; но, кроме того, он рассчитывает держать еще и несколько десятков кур — это будет для них очень выгодно, если, пока он будет молоть хлеб, Грета будет носить яйца в город на продажу. Но особенно горячо Мортенс говорил ей о том, что́ можно будет сделать из огорода, как можно будет увеличить его лежащим около дома куском земли, если хорошенько очистить его от сору и вскопать.

Грета едва ли слышала хоть слово из всего, что́ ей рассказывал жених. И она до того привыкла к нему, до того вяло и равнодушно относилась ко всему, что, когда он однажды обнял ее, говоря, что день свадьбы уже назначен, она только отстранилась от него, апатично промолвив: «Уже»!

Свадьба была назначена за несколько дней до рождества, и предполагалось отпраздновать ее с большим торжеством. Иметь как можно больше гостей было желанием матери. И чем дольше возрастало всеобщее неудовольствие, тем большие приготовления делала она в тиши. Грета, не возражая, соглашалась на все; а отец за последнее время так похудел и ослаб, что его ни о чем уже и не спрашивали.

Итак, за три дня до рождества христова, при чудесной погоде, при ясном, безоблачном морозном небе, разукрашенные телеги направились из-за леса к церкви. Галки, первые друзья детства невесты, встречали и приветствовали ее криком и хлопаньем крыльев, поднимаясь по мере ее приближения. В первой повозке сидели обрученные. Грета была, повидимому, спокойна; но чем ближе подъезжали к церкви, тем она более бледнела. На голове у нее была белая, развевавшаяся по ветру, фата и свежий миртовый венок, который Элен-Лизбет, исполняя свое давнишнее обещание, прислала ей; но не могла наперед не оросить его слезами. Руки Греты были крепко сжаты; в одной она держала псалтырь, данный ей матерью при благословении.

Рядом с нею в полном блеске сидел Мортенс в высоком цилиндре. Когда телега повернула к городу, далеко за полями мелькнула крыша ярко-желтого домика, и Мортенс, бросив взгляд на Грету, весь озарился таинственной улыбкой. Но невеста не видела его: ее безжизненные глаза были устремлены в даль. Вскоре въехали в город. Здесь из всех дверей и окон выглядывали любопытные, хотевшие посмотреть на свадебный поезд. Во второй телеге все взоры привлекала к себе мать Греты, Эльза. Она, нарядная, сидела одна на заднем сиденье, гордо выпрямившись, не глядя по сторонам и с такой осанкой, что, казалось, готова была парировать все удары. Ее шляпа с позументом ярко блестела на солнце и пестрые ленты развевались сзади, слегка щелкая в воздухе.

По обе стороны церковных дверей теснились женщины и дети; немного дальше стояли молодые парни с длинными трубками в руках, а более солидные мужчины столпились у самых конюшень и сараев. Когда повозки остановились, толпа замолчала, и все старались пробраться поближе. Какой-то молодой человек, следуя заведенному обычаю, выстрелил из ружья; но в тяжелой тишине, царившей вокруг, это показалось скорее насмешкой, чем приветствием. Некоторые начинали уже посмеиваться, и свадебные гости тихо сходили с повозок и отправлялись, не глядя ни на кого. Но когда показалась невеста, то при виде ее смертельно бледного лица всех охватила жалость и негодование. У молодых девушек навернулись на глаза слезы, а одна женщина из дома призрения для бедных так громко начала бормотать что-то об «Эльзе», что ее заставили замолчать. По дороге в город, Грета, не смотря на все свое горе, успела заметить, что на всем пути не было ни одного флага, и это ее огорчило. Но когда она теперь услышала в толпе имя матери, ей показалось, что псалтырь жжет ей руки; вся покраснев, она схватила Мортенса за руку и подняла глаза... В эту же минуту, на башне загудели колокола, маленький белокурый пономарь отворил дверь и свадебное шествие двинулось в церковь. Там собралось уже много народу, и мужчин, и женщин; все они встали, когда шествие через всю церковь направилось к алтарю, где ожидал пастор Руде. Здесь они все, по указанию маленького пономаря, разделились; мужчины сели по одну сторону, женщины по другую; но Мортенс, которому удалось завладеть рукою Греты, не хотел ее оставить и сел рядом с нею. Между всеми присутствующими было большое волнение, так как распространился слух, что пастор Руде, переходивший в другой приход, хочет воспользоваться этим последним совершаемым здесь обрядом и скажет прихожанам серьезную речь. И когда, после пения псалма, пастор повернулся к приходу, то он так строго смотрел на всех, начиная с обрученных, и так часто и громко сморкался, что все невольно переглянулись и поняли, что молва говорила правду.