Хенрик Понтоппидан – Любовь (страница 2)

Хозяйка отошла к печке, чтобы процедить кофе, а мужчины подвинулись ближе друг к другу и совсем увлеклись разговором. Тем временем Грета незаметно проскользнула в кухню, и когда мать ее тоже вскоре пришла туда за посудой, она встала с торфяного ящика, где сидела и плакала. — Мама! — Но, не взглянув на нее, Эльза спокойна засучила рукава до локтей, открыла кадку с водой и налила воды в чашку. — Мама! — раздалось опять. — Мама, я не хочу! Слышишь, я не хочу!

На верхней полке стояли в ряд тарелки. Мать спокойно отсчитала четыре, положила их в чашку и взяла полотенце. — Милая, дорогая мама, не делай этого, я не хочу, ни за что на свете не хочу, слышишь? Мама, слушай же!... Я... — я скажу это пастору!... Я... я... я утоплюсь... — рыдала молодая девушка в отчаянии, закрыв лицо руками. Рядом, в комнате, разговаривали все громче и оживленнее. Мать вытерла себе руки, села на кухонную скамейку и, осторожно притянув Грету, прижала ее к себе своими пухлыми маленькими руками.

— Теперь я тебе кое-что скажу, Грета, послушай меня. Ты совсем расстроена, совсем. Ты говоришь, положительно, как в бреду. Что это ты сказала? Утопишься? — Она отвела руки Греты от ее лица; Грета еще больше наклонила голову и в страхе прижималась к матери.

— Скажи мне одну вещь, Грета. Сделала ли я тебе когда нибудь дурное, неприятное? Ну, хорошо, так как же ты думаешь, что я, твоя мать, хочу тебя сделать несчастной? Ну, или Мортенс?.. Вот что я скажу тебе про него, Грета: Мортенс честный и порядочный человек; он прилежно работает и заботится о том, чтобы сохранить, что́ имеет; твои отец и мать могут быть спокойны и уверены, что он тебя не обманет и не обидит, тебе не придется умирать с горя и ты....

— Да, дорогая мама, это все так, — зарыдала снова Грета и подняла на мать свои красивые заплаканные глаза. — Но ведь он мне совсем не нравится; я... я... я ведь не люблю его!

— Глупости, Грета! Любовь?! Это пустяки, которыми тебе набили голову там, у пастора. Нам это не пристало. Мортенс не пьет, не играет в карты и уж, конечно, будет хорошо обращаться с женой и детьми и любить их, — а это чего нибудь да стоит. Вытри свои глаза, Грета! И поблагодари лучше Господа! Мортенс Перс может сделать счастливой такую бедную девушку, как ты — поверь своей матери.

Из комнаты слышался голос отца, который разговаривал с гостем, то запинаясь, то совсем прерывая свою речь и ударяя рукой по столу, когда был очень взволнован.

— Да, ты прав! Это ты верно сказал, Мортенс! Да, это уже не то, что́ было раньше — тогда, прежде-то, надо было беречь каждый грош, если он имелся. Да, да, — мы должны это знать, мы, старики, жившие в то время!

II.

В тот же вечер стало известно всем в городе, что Мортенс Перс обручен с Гретой, дочерью лесника. Правда, там и сям несколько молодых девушек подсмеивались и шептались по углам, но вообще все находили это вполне естественным. Мортенс купил дом и землю портного, и ему нужна хозяйка. Кроме того, все знали, что Мортенс за время своей долгой службы немало таки собрал и имел порядочно всякого добра в своих сундуках, так что Грета, считавшаяся бедной девушкой, поступала только так, как было выгоднее для нее же. В доме пастора новость эта пришла как раз в то время, когда маленькое общество, состоящее из дам и мужчин, весело устроилось за праздничным чайным столом, накрытым в саду под густыми каштанами. Здесь новость произвела глубокое и грустное впечатление. Пастор Руде даже почувствовал себя несовсем хорошо... Он положил на стол ножик и вилку, и в первую минуту горечи выразился так резко, как это случалось с ним очень редко. Ведь маленькая Грета из леса имела здесь как бы свою вторую семью. Еще тогда, когда она, семилетняя девочка, пасла гусей на полях, кроткий и добрый пастор обратил внимание на это необыкновенно красивое дитя, на ее свежее, задорное личико, большие синие глаза и развевавшиеся по ветру золотистые волосы. Когда он, во время своих уединенных прогулок по полям и лугам, видел ее там с голыми ножками на сжатой соломе, маленьким, круглым животиком, выставленным вперед, и ручками с кнутом за спиной — он невольно подходил к ней и гладил ее по нежному, тонко очерченному, подбородку. Маленькая Грета ничего не отвечала ему, только вытирала свой тупой черный носик пухленькой загорелой ручкой, поворачивала голову в другую сторону и посматривала на небо. Но однажды он взял ее за руку и привел к себе, к своей маленькой осиротевшей дочери Элен-Лизбет, которая сидела теперь всегда одна со своими куклами. И с этого дня обе они росли вместе, в горе и радости одинаково неразлучные; их тесная, искренняя дружба никогда не прерывалась. Когда же, под старость, пастор Руде, сидя в своем большом кресле, видел их, как они, прижавшись друг к другу, спешили в лес или в поле, или сидели рядом на скамейке, нагнувшись над одной и той же книгой — он тихо кивал головой и радовался, что ему удалось этого прелестного ребенка поднять из духовной нищеты к богатой, сознательной жизни и возвысить его до понимания великих, облагораживающих душу двигателей человеческой жизни.

И вот теперь все его надежды и мечты одним ударом уничтожены, разбиты, безнадежно раздавлены этой твердой, непроницаемой корой, которую он уже не в первый раз замечал. Он знал уже, что здесь теперь напрасны всякие уговоры и убеждения; остается только молить Бога, чтобы он когда нибудь смягчил эти каменные сердца, и чтобы они могли познать и оценить те великие, богатые дары природы, которые облагораживают и украшают человеческую жизнь. Когда первая горечь впечатления прошла, пастор взялся опять за ножик и вилку и стал рассуждать уже несколько спокойнее. Трапеза продолжалась. Но и на остальных членов прежде столь веселого общества легла тень печали, так как все знали Грету и с дружеским участием относились к ней. Две пожилые дамы со сдержанным негодованием рассуждали об этом возмутительном поступке; одна из них, считавшаяся более ученой, высказала мнение, что в этом и других подобных же случаях надо видеть еще остатки прежнего духа рабства, который в других отношениях, к счастью, почти везде уже исчез. Даже толстый арендатор-фермер, тайно живший со своей экономкой, вместе с другими стал высказывать сожаление по поводу того, что крестьяне находятся на такой низкой степени развития. Молодой, восторженный учитель народной школы из соседнего прихода, с волосами на подобие петушьего гребня на лбу и двумя клочками пуха на подбородке, тотчас же воспользовался этой темой разговора и сказал маленькую речь, в которой выразил надежду на пробуждение народного сознания, когда образование хорошо подействует и в этом отношении на датского мужика. Все стали с большим жаром, обсуждать этот вопрос, и лишь к концу чаепития общество немного успокоилось. Но юное, бледное лицо Элен-Лизбет выражало искреннее и глубокое волнение, все более и более овладевавшее ею. Вся она дрожала; по щекам ее, не смотря на внутреннюю борьбу и усилия удержаться, катились слезы одна за другой. Наконец, она не могла уже больше владеть собой и, откинувшись на спинку стула, разрыдалась. Но это была не печаль. Она была возмущена, оскорблена до глубины своей мягкой, нежной души; ни отец, ни обе пожилые дамы не могли ее успокоить. Она плакала все сильнее и судорожнее, с дикими истерическими рыданьями, которые, казалось, разрывали ее нежное тело и производили потрясающее впечатление на всех остальных. Отец даже попытался подействовать на нее строгостью, но и это было напрасно: казалось, в ней вдруг пробудилась давно скрытая страсть... Пастор стал, наконец, понимать, что тут что-то кроется... И, наклонившись к ней и утешая ее, он вдруг вспомнил, как она всегда была рассеянна за последнее время, какой у нее был болезненный, страдальческий вид, и как он не мог никак объяснить себе, что́ с нею делается.

На другом конце стола сидел скромный молодой человек с добрыми, выразительными глазами и волнистой белокурой бородой. Все время он украдкой взглядывал на молодую девушку и теперь, когда она не могла сдержать своих рыданий, он тоже не мог скрыть своего волнения. Взгляд пастора упал на него, и в то же мгновение какая-то особенная, торжественная тишина воцарилась вокруг стола... Долго никто не мог заговорить, но даже глаза арендатора-фермера слегка прослезились...

Пастор молча встал из-за стола, и все общество разошлось по саду в разные стороны. Но когда он вошел в комнату, он раскрыл объятия своей дочери, и она, краснея, бросилась ему на шею; в то же время пастор протянул руку молодому человеку, который быстро приблизился. «Да благословит вас Бог»! — сказал старик взволнованным голосом и обнял их обоих.

Только молодой школьный учитель из соседнего прихода стоял, удивленный, не двигаясь с места, и не мог понять, что́ совершилось.

А в полутемной комнате лесника бедная Грета, подавленная и угнетенная, апатично сидела на скамейке, склонив на руку отяжелевшую голову. Красноватый отблеск солнца прокрадывался сквозь стволы деревьев и освещал листву над домом.

Дверь отворилась и в комнату тихонько вошел отец. Увидев, что она была одна, он стал около нее у окна и тихо, как бы в раздумье, гладил ее волосы, устремив-взор в окно. Грета схватила руку отца и, крепко прижимая ее к своей щеке, опять разразилась рыданиями; но, услышав в кухне мать, она выпустила руку, и старик торопливо направился в противоположный угол комнаты, где и засуетился над какими-то старыми сетями, лежавшими целой кучей в шкафу.