Хенрик Понтоппидан – Любовь (страница 1)

Хенрих Понтоппидан

Любовь

В тихий, жаркий полдень, когда на небе не видно было ни одной тучки, — над покрытыми сочной травой полями и лугами летела большая птица, медленно и широко размахивая крыльями. Долетев до города, она на мгновение остановилась, потом опять поднялась, делая маленькое движение, похожее на пожимание плеч, и поплыла далее на восток к большим, далеко, далеко вдали видневшимся, холмам.

Да и не на что было долго смотреть: нигде не было заметно ни малейшего движения; все было тихо, все дремало, все отдыхало...

Плотно наевшись каши, спали крепким сном женщины, мужчины и дети, растянувшись кто дома на кровати, а кто и просто во дворе или на гумне, на соломе. Даже за маленьким прудом было слышно их ровное храпенье... Тут в более тенистых, прохладных местах лежали утки;. на большом камне спала кошка... Но воздух и здесь был жарок и душен. Лес — и тот дремал, и листья, казалось, безжизненно висели на ветвях; рядом, в поле, колеблемые ветром, колосья созревшего хлеба склонялись друг над другом, как бы желая поспать... Одно лишь солнце высоко стояло на небе и бодрствующим оком оглядывало весь этот усыпленный, как бы завороженный мир.

Пастор Руде тоже задремал в своем большом удобном кресле, с поднятыми на лоб очками и слегка откинутой назад головой. Спокойная и кроткая улыбка играла на его устах; на коленях лежала большая развернутая газета; через открытое окно взад и вперед летали мухи, без стеснения садились на его большой открытый лоб и щекотали ему нос. А в большом тенистом саду, под душистой липой, сидела молодая, красивая дочь пастора и внимательно читала книгу.

Время от времени, когда наверху, в листве, слышалось особенно громкое жужжание, молодая девушка поднимала голову и задумывалась. Она была вся такая хорошенькая и нежная, с удивительно тонкой, белой кожей и темными, мягкими волосами, зачесанными вверх и завязанными лентой. В минуты раздумья, легкий румянец покрывал ее щеки, глаза блестели, на устах играла мечтательная улыбка, придававшая ее нежному лицу выражение глубокой веры. Но потом она снова наклоняла свою грациозную головку и читала дальше. Это были стихи — стихи о любви.

В это время тихо открылась дверь маленькой избушки, стоявшей близь пруда. Сначала осторожно выглянула большая голова, засмеялась, глядя на солнце и как бы обращаясь к нему, и осмотрелась по сторонам. Затем маленькая, пухлая рука открыла дверь шире, сняв крючок, и — наконец — показалась низенькая, странная фигура... В белых носках, с парою деревянных туфлей под мышкой, она тихо прокралась вдоль стены до дороги, где кончалась мостовая.

Здесь этот маленький, странный человек тихо надел туфли и снова осторожно осмотрелся кругом. Все было тихо и спокойно... Но едва он скрылся за калиткой пасторского двора, как вдруг раздался женский смех, такой громкий, что. даже несколько птиц на ближайшем дереве встрепенулись и улетели. Но вышедший, как человек, уже привыкший к этому, даже не оглянулся и как можно быстрее зашагал по дороге на своих маленьких толстых ногах, преследуемый криком галок, поднимавшихся с земли при его приближении.

Смех раздался у открытого окна, у которого две девушки стояли и мылись. Третья, в одной рубашке и с полураспущенными волосами, смотрела из-за кухонной двери, вся ёжась от смеха, пока, наконец, маленький человек, имя которого было Мортенс Перс, не дошел до поворота дороги у канавы и не исчез.

В саду пастора молодая девушка, опять устремившая вдаль свои задумчивые взоры, также заметила Мортенса, когда он, во фраке и в круглой шляпе, торопливо проходил мимо калитки. Но при виде его она не засмеялась; напротив, улыбка исчезла с ее лица и ею овладело какое-то беспокойство: она быстро отложила в сторону свою книгу и, вздрогнув, как бы от холода, плотно закуталась в свою голубую шаль.

Около старого городка был большой старый лес, простиравшийся на много верст вокруг. На опушке леса, близко к городу, стоял домик лесника; это была маленькая, но уютная избушка, окруженная копнами ароматного сена. И здесь все было тихо и неподвижно в этот жаркий летний день. В самой комнате, однако, не было душно; по обеим сторонам дома были устроены окна, и хотя они были не велики и сделаны высоко, под балками потолка, но лес давал достаточно тени и прохлады. В избушке было бедно, но так опрятно и чисто, что все просто блестело, начиная от маленьких накрахмаленных занавесок на окнах и вокруг кровати, от охряных стен и глиняного пола до маленькой, полненькой женщины, которая сидела, нагнувшись перед печкой, и поддерживала огонь в куче хвороста под наполненным водою котелком. Ее седые волосы блестели, как сталь, под чепцом; ее фигура и голова вырисовывались в полумраке комнаты, и было что-то спокойное и решительное во всех ее движениях и манерах, — когда она сидела, медленно и ровно ломая хворост и подбрасывая его в печку. Муж ее лежал на кровати, подложив руки под голову; тут же на полу стояли туфли, как бы ожидая его пробуждения. Около одного из окон сидела молодая девушка с золотистыми волосами и шила. Никто не произносил ни слова. Пронесся легкий ветерок; на дворе там и сям поднялись и закрутились листья; лес слегка зашумел... Тогда молодая девушка подняла от работы свои большие детские глаза и просидела так с минуту, пока все не успокоилось. У нее было нежное, совсем не загоревшее личико; гладкие золотистые волосы, слегка рыжеватые спереди и около ушей, были зачесаны вверх и связаны лентой. Вся ее фигура имела немало сходства с полной, низенькой фигурой ее матери; но вместе с тем в ней было что-то особенное, что-то нежное и изящное, чуждое всей этой комнате и скорее соответствовавшее лишь тому отдаленному уголку комнаты, где она и сидела как бы вдали от всей окружающей обстановки. Да и уголок этот, где работала молодая девушка, тоже не похож был на всю остальную комнату: он был украшен разными мелочами, вырезанными из книг картинками в рамках из иммортелей; на стене висела маленькая полочка с книгами в красивых переплетах. Там были исторические романы Ингемана1 библия и несколько томиков со стихами — о любви.

Вдруг воро́ны подняли на дороге шум, захлопали крыльями и улетели с карканьем в лес. Собака на цепи залаяла, и слышно было хрустенье хвороста под чьими-то шагами. Молодая девушка быстро подняла голову, прислушиваясь, и так как собака тотчас же умолкла, то и отец приподнялся на кровати, вопросительно поглядывая на дверь: можно было ожидать знакомого. Но взгляд дочери упал на мать, которая, не изменяя своего положения, сидела у печки и, казалось, с особенным усердием раздувала огонь, как будто ничего не заметила. Молодая девушка оставалась спокойна; но когда шаги приблизились настолько, что их можно было узнать, нервная тревога покрыла ее лицо, глаза ее потускнели и она торопливо стала складывать работу, как бы собираясь уйти. В эту же минуту, в передней раздались шаги; пара деревянных туфель была поставлена в сторону, задвижка осторожно сдвинута, и в комнату вошел маленький кривоногий человек во фраке и в круглой шляпе.

— Привет вам всем! — произнес он, снимая свою шляпу. Только теперь хозяйка поднялась с своего места, подошла к гостю и, протянув ему свою маленькую пухленькую руку, громко сказала, не глядя ни на кого:

— Добро пожаловать, Мортенс Перс.

Муж ее, старик с редкими, седыми волосами, в беспорядке падавшими на вспотевший лоб, встал с кровати и уставился на вошедшего удивленными глазами, как бы не веря себе или желая собраться с мыслями. Наконец, он надел свои старые туфли, вытер себе лоб рукавом кожаной куртки и подошел к гостю поздороваться. Но он все еще не мог произнести ни слова от волнения, и его маленькие бесцветные глаза беспокойно перебегали от вошедшего гостя к дочери, которая неподвижно сидела на прежнем месте, нагнувшись и спрятав лицо.

— Разве ты не видишь Мортенса, Грета? — кротко сказала мать. Тогда Грета встала и протянула ему руку, не поднимая на него глаз; и тотчас же снова опустилась на стул, как будто все перед ней кружилось.

Воцарилось тяжелое молчание. Мортенс Перс, который привык к этому, старался улыбнуться и заговорить; однако, не нашелся, что́ сказать; а когда он взглянул на отца, как бы ожидая от него поддержки, тот быстро отвернулся и стал смотреть на пол. Одна только мать казалась вполне спокойной; она надела передник и, деловито суетясь в комнате, обратилась к Мортенсу:

— Не желаете ли присесть? — Помимо воли, голос ее был как-то чересчур громок и слегка дрожал, а на на лбу выступил пот. — Пожалуйста, присядьте, — повторила она. Мортенс, который до сих пор стоял посреди комнаты и вертел в смущении шляпу, осторожно повесил ее на гвоздь у дверей и сел на длинную скамейку, так что мог видеть Грету у противоположной стены. Отец, погруженный в раздумье, подошел тоже к столу и сел рядом с Мортенсом. Мать же то подходила к ним, то опять уходила и, наконец, подойдя к столу с кипевшей водой, стала приготовлять кофе, крепкий запах которого скоро распространился по всей комнате. Никто не мог еще начать разговора, и прошло еще некоторое время в неприятном молчании. Наконец, мать, вытирая рукой лоб, заметила, что очень жарко. Мортенс тотчас же подтвердил это, и муж машинально повторил ту же фразу, тогда как глаза его беспрестанно украдкой устремлялись на дочь. Затем мать спросила, нет ли чего нового в городе; и Мортенс, стараясь не смотреть на Грету, ответил ей, что никаких новостей нет. Тогда мать оставила работу, резко повернулась к гостю и стала расспрашивать его об урожае. Мортенс, не задумываясь, оживленно рассказал ей, что если эта погода продолжится еще две недели, то успеют убрать весь хлеб; но если погода изменится, то будет плохо с рожью, так как она настолько поспела, что ужь нельзя больше ждать. При этом Мортенс повторил прочтенное в газете мнение, что маленький, незначительный дождь мог бы, наоборот, только укрепить зерно и не помешал бы уборке. На эту тему поговорили несколько времени, и хозяйка заметила, что если Бог дал хороший урожай, то, верно, Он позаботится и о том, чтобы можно было убрать хлеб... Мало по малу беседа стала такой оживленной, что и старик вмешался в разговор. Своим слабым, жалким голосом он стал передавать воспоминания своего детства и рассказал, как один год, когда он был еще ребенком, рожь была не выше деревянной туфли; мать его стояла и плакала, глядя на девушек, собиравших на полях хлеб, даже не связывая его в снопы. Мортенс также слыхал об этом, и, рассуждая, насколько все подвинулось за последние 50 лет вперед, они скоро перешли к вопросу об удобрении земли мергелем.