Хенрик Понтоппидан – Друзья (страница 3)

— Моя милая Кристина! Я знаю, ты волновалась и тревожилась за меня все эти дни... Но вот ты увидишь, с Божьей помощью все устроится к лучшему!

Знакомство пастора Хорнунга с почтовым инспектором Крёгером началось со времени их студенчества. Они сблизились и стали друзьями, и дружеские отношения их с тех пор никогда не прерывались. Товарищи-студенты говорили, что их дружба основана на контрастах. И действительно, трудно было бы найти двух других людей, которые так мало походили бы друг на друга как в духовном, так и в физическом отношениях. Мариус Крёгер был небольшого роста и приземистый, тогда как Фредерик Хорнунг отличался очень высоким ростом и худобой; насколько первый был щепетилен и педантичен, настолько второй был самонадеян и небрежен; насколько первый был добродушен и уступчив, настолько второй был вспыльчив и задорен. Вот почему среди товарищей они были известны под кличкой „половинок”, представлявших в соединении друг с другом „совершенного человека”.

В самом деле, в повседневной жизни недостатки одного очень удачно пополнялись достоинствами другого, так что эта дружеская чета стала образцом для всех студентов. У Хорнунга в середине месяца никогда не бывало больше одного шиллинга в кармане, и он недоумевал, куда девал свои деньги. Крёгер же всегда ухитрялся, без особой скупости, так распределять свой скромный доход, что его хватало на них обоих. Но зато из них двоих Хорнунг был оживляющим элементом. Все злободневные вопросы он обсуждал со страстью и с увлечением; он глотал все газеты, слушал все лекции. Часто засиживались оба друга далеко за полночь и говорили о современной литературе, о теологии, а главное — о политике, о пробуждающемся духе свободы, о Лемане, Халле и Плуге, которые были для них героями и богами. В то время как Хорнунг ходил взад и вперед по небольшой комнате в своем рваном халате, посасывая время от времени длиннейший чубук и наполняя комнату густым облаком дыма, говоря и жестикулируя, Крёгер тихо сидел в углу дивана и смотрел на него с восхищением и нежностью. В сущности, Крёгера не столько интересовали вопросы, служившие темой для их разговора, сколько воодушевление Хорнунга. Благодаря тому состоянию равнодушия, в котором он всегда пребывал, он вдвойне восхищался восторженностью своего друга; и несмотря на то, что сам он был щепетилен в выборе своих выражений, как старая дева, он способен был хохотать до-упаду, когда Хорнунг в своем увлечении и желая как можно резче охарактеризовать недостойное поведение правительства, прибегал к выражениям, заимствованным им с улицы. Не раз выступал Хорнунг также и в качестве оратора на студенческих сходках, но его каждый раз неуклонно освистывали со скандалом. В таких случаях Крёгер тихо сидел где-нибудь в углу залы и чуть не влюбленными глазами смотрел на своего неустрашимого друга, у которого хватало мужества вступать в борьбу с противниками и даже выступать в качестве обвинителя и судьи. Его сердце наполнялось гордостью, когда об из своего укромного уголка любовался Хорнунгом, который поднимался на кафедру с высоко поднятой головой, отбрасывал со лба волосы и спокойным взором обводил собравшихся, ничем не проявляя ни смущения, ни страха и не обращая внимания на вой и крики, неизменно раздававшиеся при появлении его хорошо всем знакомой фигуры.

После шестилетнего пребывания в университете Хорнунг блестяще сдал выпускные экзамены, а так как он был уже в это время женихом, то он немедленно взял место священника и учителя на одном из отдаленных островов. Крёгер же бросил юриспруденцию и поступил на службу в почтовое ведомство; благодаря своей педантичности он очень быстро дошел до ответственной должности инспектора при главном почтовом управлении в Копенгагене.

Таким образом, друзьям пришлось расстаться.

Однако, несмотря на то, что они не видались по целым годам, а иногда подолгу даже не переписывались друг с другом, они не изменили своей дружбе. Что касается Крёгера, то его верность другу можно было отчасти объяснить тем, что он остался холостяком. Его веселые, беззаботные студенческие годы представлялись ему теперь чем-то светлым и прекрасным, и он всегда вспоминал о них с глубокой благодарностью. Хорнунг также никогда не забывал своего старого друга, тем более, что его странный характер производил несколько отталкивающее впечатление на других людей, вследствие чего ему было трудно завести новых друзей. К тому же ему было очень приятно то восхищение, с которым Крёгер продолжал относиться к нему, вопреки тому, что время и обстоятельства жизни значительно сгладили различие их натур. Этот миролюбивый чиновник всегда с громадным интересом следил за теми столкновениями, которые вечно выходили у Хорнунга то с приходским советом, то со священниками, а то так и с высшими властями. Но зато сам он был образцом субординации, и скорее согласился бы претерпеть какие угодно несправедливости, лишь бы только не обидеть никого; и в то же время он от восторга потирал руки, когда до него доходили слухи о неустрашимости старого друга, не стеснявшегося говорить правду в глаза и епископу, и окружному школьному начальству.

„Мой отважный Фредерик! — начинал он иногда свои тщательно написанные письма, которые писал в ответ на быстро и небрежно набросанные послания Хорнунга. — Ты доставил мне величайшее удовольствие твоим юмористическим описанием перебранки между тобой и неким господином Педером, о котором ты мне уже и раньше писал. Несмотря на то, что я не позволяю себе высказывать какого-нибудь самостоятельного мнения относительно яблока раздора, то-есть о пресловутом законе призрения бедных, я всетаки глубоко уверен в том, что ты прав, называя этот закон „устарелым” и „бесчеловечным”. Да, оттаскай хорошенько эти старые парики! Мы действительно нуждаемся в серьезном проветривании администрации, а что касается меня, то я ничего не имел бы даже против настоящего урагана, который вывел бы нас, наконец, из глубокой спячки”.

До сих пор Крёгер был единственным человеком, с которым Хорнунг откровенно поделился своим все нараставшим гневом, вызываемым в нем правительством, которое все более и более открыто подготовлялось за последние годы к государственному перевороту. Но тут в первый раз правоверный чиновник призадумался над откровенным признанием своего друга. Он ответил, что самым настоятельным образом советует ему скрывать свои еретические взгляды перед другими, так как иначе общественное мнение легко присоединит его к компании тех людей, с которыми он, разумеется не хочет иметь ничего общего. Не далее, как два месяца тому назад, Крёгер писал ему:

„Повидимому, старый друг, ты продолжаешь пребывать в уверенности, что наше министерство втайне намеревается уничтожить добрые старые основные законы. Мне кажется, что нет никакого основания питать подобное подозрение по отношению к правительству, в добрых намерениях которого нельзя сомневаться и которое имеет только одну цель: при помощи всех находящихся в его власти законных средств оградить наше дорогое отечество от гидры анархии. Не сравнивай же ту борьбу под знаменем идеи, в которой мы сами принимали участие в дни нашей молодости, с современной дракой из-за власти. Прежде чем я поверю, что мой добрый старый Фредерик Хорнунг занял место в рядах передовых борцов за идею материализма, я должен услышать подтверждение этого из твоих собственных уст”.

Это последнее письмо Крёгера Хорнунг не забыл; но он был твердо уверен в том, что события последних дней открыли, наконец, честные глаза Крёгера на недостойную игру правительства. Во всяком случае он хорошо знал своего милого добросердечного Мариуса, и он был уверен в том, что тот не истолкует ложно его поведения, а поймет, что он дал волю своему справедливому гневу под давлением совести.

Когда часы пробили три, в доме священника все было готово к приему дорогого гостя. Все двери в довольно большом доме были раскрыты настежь. Громко шагая и заложив руки за спину, ходил Хорнунг взад и вперед по комнатам; он был одет по-воскресному, то-есть на нем был чистый белый галстук и черный суконный сюртук, застегнутый доверху, вместо грубой серой куртки, которую он обыкновенно носил дома.

Из деликатности по отношению к своему другу он решил не встречать его на вокзале. Он подумал о том, что Крёгер при существующих обстоятельствах, может быть, не желает, чтобы его имя слишком близко связывалось с именем крамольного священника. Кроме того, сам он не любил сцен свидания с близкими людьми на глазах у посторонних, — это хорошо знал и Крёгер, — а потому тот едва ли удивился бы, не увидя своего друга на дебаркадере.

В гостиной продолжала еще хлопотать фру Хорнунг, оканчивая уборку. Ей стоило порядочных трудов прикрыть, насколько это было возможно, изъяны на обоях и мебели; надо было тщательно разложить на спинках кресел вязаные салфеточки, чтобы не видно было продранных мест на обивке, а занавеси необходимо было сложить так, чтобы заштопанные места приходились в складках. Все вязаные салфеточки пришлось наспех выстирать; для украшения стола она не забыла купить несколько цветков. Но зато теперь, когда все было расставлено и разложено, она с гордостью любовалась своей работой и находила, что комнаты их производят и уютное, и нарядное впечатление.