Хенрик Понтоппидан – Друзья (страница 4)

Под одним из окон было небольшое возвышение и на нем стояли все дети, умытые и принаряженные; они были молчаливы и настроены как-то особенно торжественно. Дело в том, что в доме священника очень редко бывали гости; даже обыватели города приходили сюда только по делал. А все эти приготовления в комнатах и на кухне, бутылка с вином, запечатанная красным сургучом и поставленная за печкой, цветы на столе, гранатовая брошь матери, которую младшие из детей еще ни разу не видали на ней, возбуждение отца и их чистые передники и завитые волосы, — все это наполняло их смутным волнением, и они ожидали гостя в таком напряжении, что боялись шевельнуться.

Из кабинета снова вышел священник и остановился перед детьми.

— Ну! — воскликнул он, посмотрев на них. — Вы все тут, малыши?

— Да! — ответил ему тихий хор.

— Отлично!... Смотрите же, ведите себя хорошо, когда придет старый друг отца. Обещаете?

— Да! — ответили дети снова в голос.

— Ну и прекрасно!... А теперь скажите мне, малыши, — продолжал он, шагая взад и вперед, но на этот раз только по гостиной, — скажите, как зовут старого друга вашего отца?

— Крёгер!

— Верно! Совершенно верно, детки!... Ну, а где он живет? — В Копенгагене!

— Великолепно!... Вы прямо молодцы! А знаете ли вы, кто он такой? Какое место он занимает?

На этот раз дети сконфуженно молчали.

Однако в конце-концов старшая девочка, сметливая Луиза, оказала неуверенно:

— Инспектор.

— Браво, милая Луиза! Ты настоящая умница!... Но сумеешь ли ты объяснить мне, дружок, что означает слово инспектор?... Ин-спек-тор... Что это такое?... Да говори же, не бойся!

Маленькая белокурая девочка стояла, глубокомысленно устремив свои голубые глаза в одну точку на потолке, шевелила губами, как бы поясняя что-то самой себе, и в то же время вертела пальчиками маленький янтарный крестик, висевший на ленточке на ее шее. Наконец, она, не отрывая глаз от потолка, заговорила голосом, в котором слышалась глубокая убежденность:

— Инспектор — это такой человек, который...

В эту минуту один из мальчиков крикнул:

— Отец, вон там на улице стоит какой-то человек и смотрит на наш дом!

— Что ты говоришь, мальчик! — воскликнул священник, быстро подходя к окну. — Кто-то стоит там и смотрит сюда?

Мальчик был прав: на противоположном тротуаре стоял какой-то человек и смотрел на дом священника. Это был маленький, изящно одетый господин с добродушным лицом, небольшими седыми бакенбардами и четырехугольными никелированными очками на носу. На голове у него была дорожная фуражка, на ногах светлые штиблеты, а на руке был переброшен плед.

— Да ведь это он! Кивайте ему, дети!... Кивайте же! — крикнул священник, выбегая из комнаты.

Между тем гость увидал и узнал детей и направился через улицу. Друзья встретились в сенях.

— Добро пожаловать, дружище! — воскликнул Хорнунг, обнимая и целуя товарища в обе щеки.

Не давая ему времени снять фуражку и положить плед, он обхватил его за плечи и торжественно ввел в гостиную.

— Вот он, Кристина! — крикнул он. — А вот здесь, дорогой друг, собрались все мои ребятишки, чтобы достойным образом встретить тебя. Ведь мои большие мальчики не живут с нами, да и мои старшие милые девочки также должны были уехать... ведь ты знаешь, у нас целая дюжина ребятишек!

— Добро пожаловать, Крёгер! — сказала фру Хорнунг, сердечно пожимая руку гостю, который с видимым смущением принимал все эти дружеские выражения радости по поводу свидания.

— Садись сюда на диван, Мариус! — продолжал священник, когда гость освободился, наконец, от верхнего платья, пледа и зонтика. — Ты, вероятно, устал с дороги. А до чего мне хочется как следует поговорить с тобой — право, и сказать не могу! Надеюсь, ты погостить у нас немного — не правда ли?

— Спасибо... большое спасибо, — ответил Крёгер, медлительным движением поднимая обе руки ладонями наружу к никелированной оправе очков и касаясь ее лишь кончиками пальцев. — К сожалению, я не могу долго оставаться... На этот раз я приехал к вам ненадолго.

— Что ты говоришь, дорогой друг? Надеюсь, это шутка!... Да садись же и поговорим толком!

В то время как Крёгер, осторожно раздвигая Полы своего сюртука, садился в угол дивана за столом, украшенным цветами, Хорнунг опустился в кресло и с выражением разочарования смотрел на своего друга. Только теперь он как следует рассмотрел Крёгера, и его поразила резкая перемена в наружности друга.

— Но ты меня прямо пугаешь! — воскликнул он. — Неужели же тебя до такой степени утомило путешествие?... У тебя нездоровый вид.

— Спасибо... я чувствую себя очень хорошо, — ответил Крёгер, глядя в сторону и стягивая с рук коричневые перчатки, которые он еще не успел снять. — Конечно... в теле чувствуется некоторая истома... да и весенний воздух действует...

— Но почему же ты так спешишь, дорогой?

— Надеюсь, что это не из-за боязни доставить нам хлопоты, — вставила также фру Хорнунг. — Имейте в виду, что у нас в доме много места, Крёгер, и я сама приготовила для вас комнату. А потому я очень огорчусь, если окажется, что я хлопотала напрасно.

— Я искренно признателен вам, фру... я всегда был глубоко благодарен вам за ваше любезное гостеприимство. Но на этот раз мне, к сожалению, придется отказаться... Мне очень жаль, что я доставил вам хлопоты, фру, но мне пора вернуться к моим занятиям. К тому же в это неспокойное время необходимо, чтобы все были на своих местах.

Серьезный тон Крёгера и его сдержанные манеры раскрыли, наконец, Хорнунгу глаза. На его лице мелькнула усмешка. Он протянул руку и крикнул:

— Ты читал мою статью, Мариусъ! Признавайся-ка в этом! Я слишком хорошо знаю твой голос, когда, ты сердишься. Ну, так и быть, выбрани меня хорошенько, если ты действительно находишь, что я заслуживаю этого!

— Я не отрицаю, — ответил Крёгер, глядя из-под очков на своего друга с выражением огорчения и в то же время упрека, — я не отрицаю, что прочел статью, под которой было подписано твое имя. Несколько человек, ехавших со мной в купе, заговорили о ней; а так как у одного из моих попутчиков газета была в кармане, то я и попросил дать мне прочитать статью. Не буду скрывать, Фредерик, что я без особой радости прочел твое признание!

— Ну... что же делать, дорогой друг! — сказал Хорнунг с некоторым смущением. — Неужели же это удивило тебя? Кажется, ты должен был бы быть подготовлен к этому.

— Нет, я вовсе не был подготовлен... вовсе не был подготовлен, Фредерик! Я был уверен, что события последнего времени должны были заставить тебя признаться в том, что ты зашел слишком далеко. Пожалуйста, пойми меня как следует... я отнюдь не ставлю тебе в укор твоей откровенности, дорогой друг... но мне кажется, что ты сам не сознаешь, во что ты бросился очертя голову.

— Ну, хорошо... оставим это! — воскликнул Хорнунг с раздражением. — Очевидно, у нас на этот счет различные мнения — и тут уж ничего не поделаешь. А кроме того, мы можем считать, что этот вопрос между нами исчерпан.

— Так, значит, это твое искреннее убеждение... это не недоразумение... не мистификация?

— Что ты хочешь сказать?

— Да, говоря откровенно... — ответил Крёгер с наружным спокойствием, которое, повидимому, ему не легко было сохранять. — Прежде чем я поверю, что ты примкнул к шайке бунтовщиков, восстающих против закона и порядка, что ты примкнул к людям, не питающим никакого уважения ни к своей родине, ни к нравственности, ни к религии, я должен услышать подтверждение этого из твоих собственных уст... что ты заодно с людьми, которые подтачивают доверие народа ко всякой власти, которые...

— Что ты говоришь!...

— Я говорю только истинную правду, дорогой Фредерик... только то, что всякий, не ослепленный партийным фанатизмом, говорит и должен говорить... Но я уверен, что ты не сознаешь того, что ты сделал. Ты не знаешь тех людей, происки которых ты поддерживаешь своим именем. Ты мог сделать это только бессознательно, потому что иначе твое чувство справедливости заставило бы тебя понять, что наше правительство не только далеко не заслуживает твоих обвинений, а напротив, заслуживает глубокую благодарность всех истинных патриотов за то, что оно, наконец, поставило препону бесчинству народных подстрекателей, наглость которых за последнее время перешла все границы... Я не понимаю тебя... нет, я отказываюсь понимать тебя, Фредерик! Возможно ли, чтобы ты с твоей справедливостью...

Пастор Хорнунг не мог опомниться от изумления.

Не столько горячий поток слов друга, сколько вид его бледного, возбужденного лица с вытаращенными глазами лишил его способности говорить. Неужели это возможно?... Неужели перед ним, действительно, сидит его кроткий, молчаливый, добродушный Мариус, неужели это его друг — этот дрожащий от ненависти и злобы человек?!

— Крёгер! — воскликнул он, наконец, вставая и чуть не с ужасом глядя на своего друга. — Что на тебя нашло, старый друг! В чем обвиняешь ты меня?... Право, можно подумать, что ты до сих пор еще ничего не слыхал о том, что произошло у нас в Дании за последние дни! Или ты действительно не знаешь, что правительство, которое ты так превозносишь, совершило позорное дело, настолько подлое, что оно вопиет к небу? Хотел бы я знать, как ты назовешь этот законопроект, который нарушил старые основные законы страны, уничтожил священнейшие права и привилегии народа и...