Хенрик Понтоппидан – Друзья (страница 2)
— Господин Хансен получает
— Хансен!... — воскликнул консул, всплеснув руками. — Господи, Боже ты мой!... Неужели же люди так-таки окончательно спятили!... А Хансен-то еще всего неделю тому назад получил большой заказ от города!
В эту минуту помощник парикмахера, стоявший у окна, крикнул:
— Вон идет пастор Хорнунг!
Все, точно их дернули за веревочку, обернулись при этих словах к улице.
И действительно, на противоположном тротуаре показалась высокая, тощая фигура местного священника, топавшего так громко, точно на нем были надеты деревянные башмаки. Это был человек лет сорока, очень скромно, почти бедно одетый, со сморщенным безбородым лицом, которое, благодаря сильно выпяченной вперед нижней губе и прищуренным, как бы боявшимся света глазам, производило отталкивающее впечатление самонадеянности. Это впечатление усиливалось еще его прямой фигурой и равномерной солдатской походкой. Одну руку без перчатки он держал за спиной, другой он опирался на большой бумажный зонтик, которым он при каждом шаге энергично ударял по тротуару.
— Мужицкая харя! — буркнул с озлоблением старший учитель, стоя перед зеркалом.
— Да, если бы не его полуголодные ребятишки, то... — подхватил консул, — то можно было бы поступить с ним посерьезнее после этой истории. Ну, да так это, верно, в конце-концов и будет!... Ему влетит-таки! — с полным убеждением закончил он.
Пастор Хорнунг шел дальше по улице и всюду возбуждал то же весьма нелестное внимание. Люди высовывали головы из окон, чтобы посмотреть ему вслед; а когда лавочники, стоявшие в дверях, замечали его издали, они сейчас же исчезали в своих лавках, чтобы не быть вынужденными кланяться ему на глазах свидетелей. Когда пастор проходил через небольшую площадь перед ратушей, из дверей ее вышел полицеймейстер с бумагами под мышкой. Это был маленький, кругленький, гладко выбритый человечек, как две капли воды, походивший на старшего учителя.
Пастор Хорнунг поднял руку к своей широкополой шляпе для обычного привета; но вместо ответа на его поклон полицеймейстер бросил на него такой наглый, полный глубокой ненависти взгляд, что вся кровь прилила к щекам священника. Однако он овладел собой и спокойно прошел дальше.
Придя к себе домой, он прошел в кабинет, отворил дверь в полутемную переднюю и, громко крикнув в другие комнаты, спросил, пришла ли почта. Целый хор детских голосов ответил ему откуда-то издалека: „Нет”.
На старой конторке из красного дерева у окна лежало начало рукописи его пасхальной проповеди, как бы ожидая продолжения. Но он не мог заставить себя заняться ею теперь. Его голова была слишком полна тревожных мыслей, которые были далеки от евангельского Воскресения. Он думал о дошедших также и до него слухах о беспорядках в Копенгагене и о вооруженном вмешательстве властей. Он не мог заставить себя поверить этому, — он так глубоко надеялся на то, что народ не дойдет до насилия. Но, очевидно, брожение было слишком сильно.
В передней раздался звонок.
Наконец-то...
Минуту спустя пастор Хорнунг стоял у окна с „Народным Листком” в руках и быстро пробегал телеграммы из Копенгагена. Но он не нашел ни слова ни о возмущении, ни о вмешательстве военных властей. Тогда он взял местную газету, в которой иногда помещались специальные телеграммы. Но и тут ничего не было. „Все спокойно”, „народонаселение спокойно” — стояло везде.
— Слава Господу! — воскликнул он громко.
А мысленно он продолжал:
„Бог за нас! Теперь я уверен, что Он дарует победу народному делу”.
Успокоенный, он сел за стол, чтобы просмотреть остальную почту.
Сперва он прочитал два городских письма, из которых одно было написано измененным почерком и состояло из двух слов: „Вы...” (тут стояло нецензурное слово). С презрением смял Хорнунг письмо и бросил его в корзину. Ему уже и раньше приходилось принимать участие в публичных диспутах, и не в первый раз его голову обливали помоями.
Второе городское письмо было написано четким, деловым почерком на большом листе клетчатой бумаги. Оно гласило следующее:
Господину пастору Ф. Хорнунгу.
Здесь.
„Вследствие изменившихся обстоятельств я позволю себе настоящим уведомить вас, господин паспорт, что дочь моя Анжелика, записавшаяся на прошлой неделе в число ваших учениц для подготовления к конфирмации, по зрелом размышлении и в соответствии с желаниями моей дочери, моей жены, а также и моими собственными, переходит под руководство господина пастора Босе.
„Не могу умолчать о том, что этот шаг вызван содержанием появившейся во вчерашнем экстренном прибавлении к „Народному Листку” вашей статьи.
„Одновременно я позволю себе приложить при сем счет на те мануфактурные товары, которые забрала в моем магазине за истекшую четверть года госпожа пасторша. Был бы весьма признателен, если бы этот счет был оплачен до пятнадцатого сего месяца, в ожидании чего
Прошу принять уверения в совершенном почтении
Торговец мануфактурными товарами”.
Прочтя это письмо, пастор Хорнунг в первую минуту тоже только пожал плечами. Но когда он перечитал письмо во второй раз, на лице его появилось выражение тревоги. Печально провел он рукой по своим еще густым, но уже седым волосам, откинулся в кресле, закрыл глаза и произнес со вздохом:
— Как тяжко быть честным в этой стране!
Потом он принялся просматривать остальную почту.
Тут были обычные официальные бумаги в больших синих конвертах, было письмо издалека от одного человека, который просил прислать ему метрическую выписку, прошение о стипендии и тому подобное. Под всеми этими письмами лежало обыкновенное открытое письмо, которое Хорнунг вначале не заметил, а потому теперь обратил на него особое внимание. Едва он бросил взгляд на первые слова, как вскочил с кресла и бросился из кабинета со словами: „Да неужели же это возможно!” Он ощупью пробрался через темную переднюю и с шумом распахнул дверь в очень скромно обставленную гостиную, где играли шестеро его маленьких детей.
— Где мать? — крикнул он. — Анна, Петер, Крошка-Лина... в одну секунду разыщите мне мать! Но скажите ей, чтобы она пришла как можно скорее, — дело спешное!
Белокурые детишки вскочили со стульев, скамеечек и с небольшого возвышения у окна и разбежались во все стороны. Спустя минуту в гостиную вошла в небольшую дверь из кухни фру Хорнунг, маленькая, еще недурная собой и пухленькая женщина с темными волосами, наколкой на голове и в большом кухонном фартуке.
— Вот я! Что случилось, Хорнунг? — спросила она, с беспокойством глядя на мужа, словно она всегда была готова услышать неприятное известие.
— Новость!... Великая новость, мой друг! — ответил он, помахивая в воздухе открытым письмом. — Представь себе, я сижу в кабинете и читаю всякую ерунду, и вдруг нахожу это... Вот послушай!... — У пастора Хорнунга навернулись слезы на глазах, пока он читал следующие строки:—„Дорогой старый друг! Я приезжаю завтра, в субботу, с поездом, который приходит в три двенадцать. Радуюсь скорому свиданию с тобой. Твой преданный...” Ну, отгадай, Кристина, кто это?
— Неужели же Крёгер?
— А кто же иначе! Ну, не восхитительно ли это! Он, разумеется, делает свой обычный инспекторский объезд. Право, можно подумать, что он является по зову, этот славный Крёгер! За последнее время я так много думал о нем. И никто не может себе представить, до чего мне хочется отвести душу в долгой задушевной беседе с ним!... Хотелось бы мне знать, не пробили ли события последних дней брешь в его консервативном сердце?... Будь уверена, Кристина, что он так же стосковался по мне, как я по нем. И вот он приезжает, чтобы мы могли досыта наговориться друг с другом. Что за славный, хороший малый!... Однако послушай, Кристина, мы должны сделать все, чтобы показать, как рады ему. Мы его примем, как князя! Обед, само собою, придется отложить до его приезда и обедать, в четыре часа... нет, впрочем, лучше в пять. Я знаю, что он всегда обедает в это время. И... знаешь что... не можешь ли ты достать карасей, Кристина? Помнишь, в какой восторг он пришел от твоих карасей, когда был у нас в Вейрлёсе... О, это такой гурман, эта старая бестия!
— Но, Хорнунг... где же мне здесь достать карасей?
— Ну, во всяком случае надо за обедом подать какую-нибудь рыбу. Ведь ты знаешь, что это его любимое блюдо. Он не знает ничего вкуснее рыбы, этот старый гурман! Для него рыба — это то же самое, что для мыши зеленый сыр... В доброй бутылке вина также недостатка не будет... Послушай, Петер, сбегай-ка сейчас же к Шнейдеру и купи бутылку бургундского в полторы кроны, да беги же скорее, мальчуган!... Впрочем, подожди... сбегай заодно и к Каллисену, купи у него шесть сигар по тридцать пять еро штука, только самых лучших, так и скажи!... А вы, девочки, Карен, Анна, Крошка-Лина, хорошенько приберите комнаты и помогите матери устроить здесь все как можно красивее к приезду старого друга вашего отца! Вот так, вот так! О, да вы у меня умницы, милые, ненаглядные мои детки!
Пастор Хорнунг точно переродился от восторга. Наконец, он подошел к жене, взял своими большими руками ее голову и нежно поцеловал ее в лоб.