Хенрик Понтоппидан – Друзья (страница 1)
Хенрик Понтоппидан
Друзья
Была страстная суббота 1885 года. Дело происходило в маленьком ютландском торговом городке. Только что пробило десять часов утра. В это время обыкновенно рыночная площадь волновалась, словно море; она кишела крестьянами, привезшими деревенские продукты на продажу; это было пестрое сборище продавцов яиц, зеленщиц, скупщиков масла и кур, а также торгующихся хозяек и нагруженных корзинками служанок, и все эти люди с трудом протискивались вперед, толкали друг друга и волновались. Но сегодня рынок был пуст; появилось на нем только два-три деревенских мясника да несколько тележек с овощами из окрестных имений. Во всем городе едва ли была видна хоть одна из обычных толстопузых фигур в домотканном неуклюжем платье, с трубкой в одной руке и кругом масла в другой. Купцы стояли в раскрытых дверях своих лавок и в тоскливом ожидании посматривали вдоль улиц; однако за весь день так и не появилось ни одной нагруженной телеги, которые обыкновенно по субботам с громыханием въезжали в город со всех сторон.
Не оставалось больше сомнения в том, что отсутствие крестьян являлось их непосредственным ответом на правительственный переворот, при проведении которого в жизнь министерство встретило полную готовность и содействие со стороны торговых городов.
В самой фешенебельной парикмахерской города, в окнах которой всегда по субботам для сведения крестьян вывешивался плакат со словами: „здесь стригут и бреют только прилично одетых лиц”, сидело в это время двое из наиболее почетных горожан; лица их были уже густо намылены, под подбородками были подвязаны салфетки, и около них хлопотали парикмахер и один из его помощников. Третий посетитель, напоминавший по наружности состоятельного мастера-ремесленника, уселся у окна, где он с глубоким интересом читал газету, причем очки его сползли на самый кончик носа.
Один из намыленных посетителей был маленький толстяк с такими короткими ножками, что ему должны были поставить скамеечку под ноги. Сложив руки на толстом животе, зажмурив глаза и сдвинув роговые очки на самую лысину, он с видимым удовольствием Предоставил свою особу в распоряжение помощника парикмахера; время от времени он слегка похрюкивал, выражая этим свои приятные и неприятные ощущения.
Другой посетитель был высокий, представительный человек с широким лицом и густыми седыми бакенбардами. Его величественная мина и подобострастие, с которым парикмахер прислуживал ему, говорили о том, что он представляет собою видную персону в городе. В сильном возбуждении он смотрел на читающего у окна ремесленника, за выражением лица которого он все время внимательно наблюдал. Едва тот отвел свои глаза от газеты, как он воскликнул:
— Ну!... Что вы на это скажете, Хансен? Ведь вы, кажется, не молоды, но едва ли вам приходилось видеть в печати что-либо подобное? Вот уж действительно слова денежек стоят, а? И подумать только, что это написал человек, находящийся на службе у правительства, да к тому же еще священник?
Тот, к кому были обращены эти слова, медленно сложил газету и отвернулся.
— Да, что же на это можно сказать... — пробормотал он уклончиво.
— Как, что на это сказать? На это можно только сказать, черт возьми, что возмутительнее этого никогда еще ничего не бывало! Но имейте в виду, Хансен, что я это давно предсказывал. С первого же взгляда на нашего добрейшего пастора Хорнунга я сказал, что он переодетый левый. Теперь же все всплыло наружу! Но мы должны были принять меры предосторожности во́-время! Ведь до нас доходили кое-какие слухи с его первого места. Не он ли вечно устраивал скандалы с пробстом и приходским советом, и даже с самим епископом, так что его чуть было не отставили от должности за его паскудный язык? Я говорю без всякого стеснения, что он — нахал!
— Мужицкая бестия! — как бы прохрюкал толстяк с короткими ножками.
— Браво! Вы нашли самое подходящее слово, господин старший учитель!... Но объясните мне, пожалуйста, как у нас в городе могла появиться подобная личность? Правда, рассказывают, будто он там в деревне чуть не подох с голоду со своим выводком ребятишек, но нам-то что за дело до всего этого? Неужели же из-за этого терпеть среди нас такого смутьяна? Это скандал на весь город!... Продолжайте, продолжайте, Рафф...
Последние слова относились к маленькому одутловатому парикмахеру, опустившему свою руку с бритвой, как только его почтенные клиенты заговорили друг с другом.
— Да, послушайте, Рафф! — продолжал господин с бакенбардами более спокойным тоном, откидываясь на спинку кресла. — Был здесь сегодня господин Бертельсен?
— Нет, господин консул, пока он еще не приходил. Но его можно ожидать сюда каждую минуту.
— Наверное?
— Да, господин консул. Господин Бертельсен аккуратен, как солнце. По нему можно было бы ставить часы. Хе!
— Хорошо. В таком случае можно надеяться узнать от него все, как следует... Вы, вероятно, уже слышали, господин старший учитель, что в Копенгагене ночью произошли большие беспорядки? В таможне говорят, будто в газеты были присланы телеграммы. Волнения произошли на Нёрребро... Вы знаете, сборище социалистов... и солдаты стреляли...
— Стреляли! — воскликнул вдруг человек, сидевший у окна, и на его лице появилась краска. — Но ведь они не имели права на это...
— Не имели права? — повторил консул, снова отстраняя руку парикмахера и выпрямляясь в кресле, как бы для того, чтобы придать своей речи более силы. Кто, черт возьми, мог бы запретить им это, Хансен? Да еще по отношению к бунтовщикам и смутьянам! Этого еще недоставало!... Что вы на это скажете, господин старший учитель?
— Пфё!... — послышалось с другого кресла междометие, долженствовавшее означать: „само собою разумеется”.
— Доброго утра, господа! — раздалось в эту минуту в дверях.
Это был господин Бертельсен, которого все ждали, редактор местной газеты, невероятно высокий человек с пергаментным лицом, седым париком, в очень светлых брюках и с красным носовым платком, выглядывавшим из заднего кармана.
— Ну? — воскликнул сейчас же консул. Даже старший учитель насторожился и в нетерпеливом ожидании смотрел на пришедшего. — Ну, что нового? — любопытствовал консул. — Случилось что-нибудь? Правда, что социалисты устроили ночью возмущение и солдаты стреляли в них? Или это обычная утка, пущенная какой-нибудь таможенной крысой? Говорят, вы получили телеграмму. В чем же дело? Ведь вы не выпускали экстренных добавлений?
Редактор неспеша стянул с себя бумажные перчатки и сунул их в карман с той непроницаемой миной, какая у него всегда бывала, когда он ничего не знал.
— Ну? — в нетерпении крикнул еще раз консул.
— Прошу вас, господин консул... — произнес, наконец, редактор, как бы останавливая движением своей громадной руки нескромные расспросы.
— Вздор, Бертельсен! Чего вы тут напускаете на себя таинственность? Говорите же! Стреляли или нет?
— Комедиант! — пробормотал старший учитель, снова зажмуривая глаза.
Между тем человек, сидевший у окна, с выражением глубокого волнения на лице не отрывал глаз от редактора.
Однако, несмотря на все поощрения консула и даже требование его сказать все „начистоту”, господин Бертельсен продолжал хранить дипломатическое молчание.
— Прошу извинить меня, господин консул, — сказал он, потирая свои сухие руки так энергично, что его пальцы громко захрустели. — Те известия, которые я до сих пор получил, носят пока характер конфиденциальный. Вы можете быть уверены, господин консул; что наша газета немедленно доведет до сведения своих подписчиков все то, что фактически произошло. Из вчерашнего вечернего добавления вы уже знаете, конечно, что с четверга войска сосредоточены в казармах, что солдатам розданы боевые патроны и что перед дворцом возведены батареи. Мне кажется, я могу прибавить, не переходя пределов дозволенной откровенности, что власти, как военные, так и гражданские, приняли твердое решение без пощады подавить всякую попытку к возмущению в самом ее зародыше.
— Браво! — крикнул консул, вставая и проводя салфеткой по подбородку. Парикмахер расшаркался перед ним, давая ему этим понять, что операция окончена. — Да, слава Богу, наконец-то у нас настоящее правительство, которое не боится показать свою власть! Если только оно пустит эту власть в ход, то вскоре в нашей стране водворятся мир и покой. А то за последнее время всякому сброду позволили задрать носы слишком высоко!
— Отлично! Пусть их расстреляют в пух и прах, — проскулил старший учитель, который также успел встать с кресла и вытирал себе лицо перед зеркалом. — Пусть хоть перед чем-нибудь этот сброд проникнется уважением. Лишь бы только власти не забыли главарей! Быть пушечным мясом — и то для них слишком большая честь!
В эту минуту человек, сидевший у окна, встал и тихонько прошел к двери.
— Вы уже уходите, господин Хансен? — спросил с удивлением парикмахер. — А я думал, что вы побреетесь?
— Нет, благодарю вас, мне некогда, — ответил он, и с этими словами вышел из парикмахерской.
Оставшиеся посмотрели друг на друга с величайшим удивлением.
— Черт возьми! — воскликнул, наконец, консул. — Что случилось с Хансеном? Ей-Богу, он заболел! Он совсем побледнел... Или... да неужто?... Этого быть не может... нет...