Хеллен Морецкая – Не сойти с ума (страница 9)
Это были две совершенно разные девочки. Лёка, с полным отсутствием любых женских признаков кроме кос, на фоне крепко сбитой, сформировавшейся Лены, казалась пятиклашкой. Да и одеты они были совершены по-разному. Лёка уже собиралась уходить, когда с гулянки пришла Лена. В короткой джинсовой юбке, с модным тогда начесом и алыми губами.
– В ванну, ванну, быстренько! Все смываем, переодеваемся и садимся пить чай! И знакомиться! – видно было, как сразу расстроилась Нелли. Их противостояние было ощутимо. Лена степенно прошествовала в маленькую комнату, одарив незнакомую девочку высокомерным взглядом. Но знакомства как такового далее и не последовало. Не интересна была Лене, такой взрослой, эта зашуганная малолетка. И Лёка как-то торопливо засобиралась, словно застыдившись своего прихода.
Экзамены пролетели на удивление легко и быстро, да и отметки Лёка получила хорошие. А дома у Нелли случилась и вовсе невероятная вещь: сбежала-таки её воспитанница. Придя домой через две недели после знаменательного чаепития, она не обнаружила ни многих вещей, ни малейшего намека на присутствие Лены. Зато сразу нашлась ее записка: «Умоляю, никогда не ищи меня!!!! Я не вернусь и все равно сбегу. Ненавижу эту страну и свою жизнь в ней»
Глупый бунтарский жест, за который можно здорово огрести. Вплоть до уголовной ответственности. За антисоветскую пропаганду. С другой стороны, она сама выложила в руки Нелли оправдательный документ. Нелли села за стол, подперев щеку и взяв в руки записку. Две неровные строки нетвердым почерком. У нее было двойственное ощущение. С одной стороны, она была огорчена такой вопиющей выходкой и должна была незамедлительно подать в розыск. С другой, испытала странное чувство, своего рода облегчение. Она убеждала себя, что не должна, не имеет права, что обязана незамедлительно поднять на ноги всех коллег, трубить во всеуслышание. Но она оставалась неподвижна, глядя куда-то внутрь себя. Когда уже совсем стемнело, она без сил поднялась на ноги, включила верхний свет. Глаза понемногу привыкли к ярким лампочкам, Нелли подошла к серванту и взяла в руки папку с Лениными документами. И тут пришлось сесть вновь. Все бумаги были на месте. Не только аттестат об окончании восьмого класса, полученный всего неделю назад и направление в Петрозаводский техникум, но и паспорт! В конверте так же лежало свидетельство о рождении и метрика из детдома. Она сбежала, не взяв бумаги, уму непостижимо. И если направление на учебу ей на фиг не сдалось, но паспорт! Получается, сдержал слово ее пресловутый Макс, достал для нее паспорт. Как работник юридической сферы, она знала, что такое осуществимо, вопрос лишь в цене. Дорого он, оказывается готов заплатить за ее Ленку! Её ли? Нет, она так и не захотела ни ее опеки, ни ее заботы. Чужая, озлобленная на всех взрослых и на свою наставницу в том числе. В поле зрения попали билеты на поезд до Ленинграда, дальше пересадка на Петрозаводск. Да, Нелли надеялась изменить Лену переменой места. Какая глупость. В ту ночь в ее голове возник – нет, не план, а лишь смутная мысль… Она вновь и вновь видела перед глазами такое наивное, такое расстроенное личико другой, совсем вроде бы посторонней, Лены, Лёки…
И его величество Случай зафиксировало эту мысль, запрограммировав связи, связки и алгоритмы…
Выпускной бал полагался лишь после окончания десятого класса, а после восьмого собирались сделать школьный вечер. И это в целом было прекрасно, но было одно существенное НО. Лёкин гардероб замечательно отвечал запросам экономии бюджета, но никак не вязался с танцевальными вечерами. В их семье было в порядке вещей, что у нее должна быть школьная форма, ведь она школьница. А вырастет – сама определит, что носить. Да и фигура у нее была, прямо скажем, больше мальчишеская, и одевали ее обычно в девчачьих отделах Детского мира. Мама, конечно же, более мягкосердечная и понимающая, готова была помочь своей младшенькой, ведь именно с ней она по-настоящему ощутила себя матерью, с Мариной как-то не получилось. Решено было купить красивую ткань и отдать шить соседке, тетя Люба брала недорого. Из магазина тканей вернулись уставшие, но веселые. Мама по дороге вспомнила свое московское студенчество, рассказывала смешные истории, посекретничала о былых кавалерах… Под настроение купили даже новенькие лакированные лодочки, благо, несмотря на худобу, Лёкин рост и размер ноги позволяли использовать для покупок женские отделы обувного магазина. После ужина предстояло много дел: спуститься с тканью к соседке, снять мерки, нарисовать само платье, договориться о дне готовности. Но новое платье она так и не увидела, как, впрочем, и многое другое.
– Выклянчила? – был первый вопрос отца, вернувшегося с работы. Он потрогал нежную шелковистую ткань, сдвинул ладонью крышку обувной коробки. Он всегда держал её в строгости, а сейчас уже по привычке, на всякий случай. Поначалу он очень боялся ее избаловать, вырастить потребительницей, требующей с родителей блага. Да и деньги целесообразней было тратить на более нужные в хозяйстве вещи. И даже после того, как стало ясно, что его дочери не суждено стать махровой эгоисткой, и что тотальная экономия давно приобрела форму абсурда, не меняло ситуации. Да и попросту не замечалась.
– Вить! – мама глазами попыталась намекнуть отцу неуместность и жестокость его слов.
– Дорогие туфли, дорогие ткани! – он резким жестом подкинул ткань, которая, легко соскользнула с дивана и, картинно струясь, волнами легла на пол. Лёке вдруг стало плевать на вполне реальный риск получить по лбу, ей до тошноты надоело бояться отцовской ярости.
– Жмот! – хлесткой оплеухой вырвалась реплика.
Отец, видимо, не сразу состыковал последовательность событий, с минуту он непонимающе и не веря, молчал. Лицо исказилось глуповато-злобной маской, глаза побелели. Как в далёкой юности, он, теряясь, испытывал сложность с подбором слов. Сейчас же он растерялся абсолютно и безусловно.
– Ну, девка! По мусалам! – выдернул он из недр послевоенного пацантства очередное труднопереводимое словцо. Резко подойдя и привычно занеся ребро ладони над затылком, вдруг запнулся за следующую фразу:
– Бей! Но знай! Если ты меня ещё хоть раз ударишь, я уйду из дома.
Рука, замерев над затылком, неожиданно изменила направление и с грохотом опустилась на стол, сжавшись по пути в кулак.
– Давай! Шуруй! Жрать захочешь – прибежишь!
– Жрать! – не то хмыкнула, не то всхлипнула Лёка. – Самое подходящее слово для единственной родной дочери.
У отца, как сказали бы потомки, сбилась программа. Замкнуло накоротке. Он впервые не знал, какое должно последовать действие и злился на себя за это. Повторно грохнув по столу, в бешенстве выскочил в спальню. Лёка посмотрела на маму сквозь непролитые слезы, ища поддержки. Но… и мама не знала, как поступить. Лёка ждала её решения, словно от этого зависела жизнь. И видно было, что мама расстроена, что она чувствует всю неправильность происходящего, но… она выбрала добрососедские отношения с супругом. Потому что привыкла. Потому что давно подчинилась установленному порядку взглядов на жизнь. Потому, что сама уже поверила в их единственно возможность. И потому что теперь уже боялась остаться без мужа. И даже, будучи вынуждена пожизненно прятать помаду за дырочку в подкладке женской сумочки и торопливо стирать ее затем рукавом, если вдруг муж внезапно заходил к ней на работу, она не желала менять ничего в жизни.
– Алёна! – произнесла она теперь уже это имя с той же интонацией, с которой пыталась уравновесить отца. И Лена поняла. Она молча ушла в свою комнату и закрыла дверь. Уже три года после замужества сестры они жили втроём в «трёшке», и у нее, наконец, появилась своя комната. Она привычно расстелила постель на диване, выключила свет, но не разделась и не легла. Забралась с ногами на широкий подоконник, уставившись в окно. Разглядывая знакомый дворик детского сада, в который ходила ещё сама, привычно углубилась в себя. Это было место раздумий. Так часто она думала, читала и просто мечтала, сидя на верхотуре пятого этажа, что сделала сейчас это почти неосознанно. За дверью ещё слышны были звуки вечерней активности родителей: что-то громко бубнил отец, ему так же эмоционально отвечала мама, щелкали выключатели и задвижка ванной комнаты. Подходила к закрытой двери мама, прислушиваясь к тишине, но не входя. Лёке и хотелось, чтобы кто- то вошёл, успокоил, попросил прощения, просто прижал голову к своему плечу. И, в то же время, она опасалась этого.
…Отец сделал так всего один раз в жизни. Ей было восемь лет. И, как все девчонки ее возраста, она собирала свои сокровища: фантики, камушки. В коробочку из-под маминого кольца она собирала разноцветные бусинки. Особенно хороши были граненые стеклянные, которые обычно есть на дешевеньких колечках. Имея живую фантазию, она представляла себя водолазом, нырнувшим на дно моря, на поиски затонувшего корабля. Она рассыпала свои блестяшки на коврике возле дивана, «набирала» побольше воздуху и «ныряла» с дивана. И вот последовало уже несколько окриков отца, читавшего газету после работы, да и спать было пора. И грянул гром. Терпение родителя иссякло.