Хеллен Морецкая – Не сойти с ума (страница 6)

– Восемь лет!!! – бушевал отец, тряся её пятерней, разбрызгивая сладкий крем и свою ярость.

– Вить! – воскликнула мама, поставив брови домиком и пытаясь изъять липкую дочкину ладошку из его цепких рук и стараясь хотя бы прекратить экзекуцию, если уж не успела вмешаться. Лёке было больно, и она не могла понять, от чего больше всего. Противно ныла исхлестанная прямо по сладкому ручонка, противно и липко ныло внутри от пережитого горя и позора.

Ситуация в школе изменилась во втором классе, когда на смену ушедшей на пенсию старенькой Александры Александровны, пришла молоденькая бойкая и языкастая учительница, Наталья Андреевна, быстро сокращённая до Натальи вездесущим Тракискасом.

– А ну-ка, умник, покажи класс у доски! – постукивая розовым ноготочком о стол, звонко окрикивала она разошедшегося и разухабившегося прямо на уроке рослого недотепу, который задирал бедную Лёку и пытался докинуть до нее скомканный тетрадный листок. Тракискас нехотя вытаскивал из-за парты нескладное продолговатое тело и плелся к доске, ухмыляясь и кривляясь по дороге.

– КАрова, дАрога, поле ОСёло – выводил он по школьной доске кривые каракули под диктовку учителя.

– Ага, последнее слово-это ты про себя? – Лукаво улыбаясь, спросила Наталья Андреевна.

Класс заливался смехом, провожая Тракискаса к своей парте.

– Осёло, Осёло!! – гикали ему в спину мальчишки, для которых ещё вчера он являлся центром внимания.

– Таааак! А эту красоту оценить вызовем твоего папу! – воскликнула она, подойдя к его парте и увидев галерею из уродливых ушастых рож и рогатых голов.

– А это, надо понимать, автопортрет? – указала она на особо крупный ушасто – рогато-бородатый шедевр.

Класс заливался смехом, держась за животы.

– А теперь мы попросим Лену выйти к доске и исправить твои ошибки!

Лёка стремительно подошла к Тракискасовской писанине и взяла мел.

– Корова, дорога, поле у села – зачеркнув ошибки, она быстро сверху написала правильные буквы.

– Вот, теперь мы все видим, как нужно учиться и слушать на уроках.

Тракискас был уничтожен. На перемене он, как альтернативу прихода родителей в школу, тёр тряпкой парту, посыпав порошком свои художества.

– Наталья-каналья – бубнил он злобно себе под нос, однако, увеличить громкость не решался. Но его отец всё же появился в классе в связи с катастрофической неуспеваемостью и отставанием от программы своего отпрыска. Отец (водитель автобуса), такой же долговязый, коротко стриженный и большеголовый, как и сын, нависал над понурым недотепой, кивал, соглашаясь с недовольным голосом учительницы и сжимал увесистые кулаки, играя желваками. Надо ли говорить, что на следующий день одноклассник явился в класс с большой шишкой на лбу и недовольным видом. Он поутих, надоевшие не очень умные остроты перестали вызывать интерес, да его ещё и пересадили! На первую парту, как маленькую девчонку, под самый учительский стол. Его жутко унижало это самое позорное посадочное место, но волей—неволей, ему приходилось теперь смотреть в тетрадь и на доску. И теперь Лёка могла видеть его дурацкий, коротко стриженный белобрысый затылок со своей второй пары в соседнем ряду. К ней попривыкли, у нее даже появилась подружка. Жили они в одной длинной пятиэтажке, в соседних подъездах. Неуклюжая и несуразная, похожая на смешную старуху Шапокляк с такой же дурацкой фамилией: Паклина. Нинка Паклина, длинная носатая девчонка с узко посаженными глазами. Разумеется, и травили, и обзывали ее не меньше, дети очень жестокая среда по сути своей. К среде этой нельзя поворачиваться спиной и обнажать самые больные места. Девочек сдружила общая беда, и они держались спина к спине, вдвоем было легче отбиваться от стаи. Это был очень резкий контраст и очень смешная парочка: долговязая остроплечая носатая и вторая – маленькая, похожая больше на воспитанницу детского сада, чем на школьницу. Зато как они смеялись по дороге из школы! Шли к Нинке, пили чай с пряниками, делали уроки, наряжались в мамино пальто, снова смеялись, в общем, делали, что хотели. А вечером приходил с работы Нинкин отец, работавший шофером грузовика и здорово принимающий на грудь между рейсами. Грубоватый и необразованный, он, тем не менее, был мягким и любящим. Он подхватывал Нинку под мышку и мотал из стороны в сторону. Нинка визжала, болтала ногами и выглядела самым счастливым ребенком на свете. Позже приходила с работы мама, собирала немудреный ужин, и обязательно звала Лёку. Что опять-таки было очень удивительно, ведь для Лёкиной семьи это был бы нонсенс. В доме родителей, кормёжка, да просто угощение их подружек, включая кружку чая, исключалось абсолютно и безоговорочно. Девочки не водили гостей в дом, а в её случае желающих просто не наблюдалось. И так тепло и спокойно было в этой простой и небогатой семье ее подружки, что у неё сжималось сердце от боли и непонимания. Выходит, мама с папой её не любили? Нет, на счёт мамы у неё не было никаких сомнений, но отец… В её подсознании все прочней утверждалась ненависть, хотя на то время она не смогла бы точно обозначить свои ощущения именно этим словом. Но был постоянный страх. И опасение физической боли. И её внезапности и неожиданности. Отец вскипал и переходил из полного спокойствия в состояние ярости сразу, минуя переходную фазу. Почти все в поведении дочери считалось тяжким проступком: неусидчивость, неугомонность, жажда движения, нежелание заснуть в положенное время. А уж двойки-тройки и неуды за опоздания влекли особо плотную проработку. Пару раз отец без предупреждения поправил её посадку за столом, рискуя оставить заикой собственного ребенка. Она, увлекшись чтением, любила усесться, подобрав под себя одну ногу. Отец подходил сзади, и ребром ладони отвешивал увесистую плюху. Шлепок был до того болючий и неожиданный, что на мгновение она теряла способность видеть и слышать, да и понимать. В минуты гнева отец не только мог применить физическую меру воспитания, но и моральную. Он совершенно не подбирал слова и не делал скидки ни на нежный возраст воспитуемой, ни на нежный же пол.

– Тупая, как пробка! – орал он, если не мог с первого раза втолковать ей школьную задачку. Хотя, надо сказать, необходимости в таких драконовских методах воспитания не было. Лёка училась достаточно ровно, и двойки-тройки были скорей исключением. И если и случались какие-то неудачи, то верней всего, из-за неусидчивости и вертлявости, из-за которых примерное поведение за четверть было большой редкостью. И примерно с тех пор ей начал сниться повторяющийся сон: она, пытаясь закрыть руками голову с косичками-бантиками, зажмурившись, ждёт неотвратимой отцовской руки, несущей слепящую боль и унижение. Она просыпалась в слезах, но даже Марине, с которой делила детскую, не могла в этом признаться. Сестра садилась на ее кровать, трогала лоб, приносила воды, пытаясь успокоить. И именно в такие моменты ей виделась мечта: пока отец спит, надеть ему на руки и ноги тяжёлые железные цепи, приковать к стене и, пока он был обезврежен таким образом, высказать ему все, что творилось в ее душе в момент подобных воспитательных мероприятий. И, возможно, подойти и дать пощечину. Нет, можно просто облить водой. А лучше, супом. Что бы увидеть его беспомощным и униженным. Она слабо представляла себе, каким образом смогла бы воплотить в действие этот замысел, но живо представляла себе это тем не менее. Не самые подходящие мечты для маленькой худенькой девчушки, уж с этим не поспоришь…

Боль и унижение, и снова унижение в самой неприглядной форме. Постоянное ожидание новых порций столь специфических воспитательных мер сводило с ума.

Но что самое удивительное, столь жесткий педагогический стиль легко трансформировался в неподдельную отцовскую любовь и заботу. Он сажал её невесомое тельце на плечи и шагал в лес, который начинался сразу за двором их пятиэтажки. Там они находили бруснику, рябину и даже удивительную ягод —костянику. Когда он нес ее ранец, забирая из школы, не было более любящего отца, оберегающего свое чадо. И посторонние видели именно эту картинку, одноклассницы завидовали, видя такого красивого, улыбчивого и всегда трезвого папу, а бабушки на лавочках таяли от умиления. И попытайся она их просветить на этот счёт, обязательно бы осуждающе закачали головами и устыдили её в её дочерней неблагодарности. Отец демонстрировал образец родительской заботы.

К третьему классу стало проще и комфортнее. Нет, она не перестала получать отцовские, и даже мамины тумаки, но в школе привыкли к своей особенной и непохожей однокласснице, и она могла просто подойти и поболтать-посмеяться на переменке к девчонкам, а самый главный обидчик – Тракискас был оставлен на второй год, как особо одаренный недотёпа. И домой они шли теперь втроём. Помимо верной Нинки Паклиной она сдружилась другой девочкой, Светой Наулиной. Света четыре раза в неделю после школьных уроков ходила заниматься музыкой. Бывало, они, щебеча и смеясь, втроём доходили до дома Лёки и Нины, а затем, оставив Нину возле двери её подъезда, держали путь дальше, к зданию детской музыкальной школы. Лёка, как верный пёс, взбиралась на скошенное дерево и отслеживала весь процесс сольфеджио, проживая каждый урок с непосредственными участниками обучения, глядя в низенькое окошко. И педагог, заметив, незваного зрителя, хмурила брови и сердито махала руками, отгоняя её от окна. Но, дождавшись окончания урока, девочки неизменно встречались на крыльце и шли домой к Свете. Света покупала по дороге ярославскую булку, покрытую сахарными пупырышками, делилась с Лёкой. До чего же вкусна была эта булка на холодном ветру! Дома у Светы стояло пианино. И заданные на дом гаммы они играли по очереди, сначала сама Света, а затем и Лёка.