Хеллен Морецкая – Не сойти с ума (страница 5)

Меж тем, Лека была очень музыкальной девочкой, она на лету схватывала любую мелодию и быстро запоминала слова песен. Благодаря старшей сестре она знала много детских и народных песен.

Как-то раз, в последний перед школой год в детском саду, к ним в группу пришла преподаватель музыкальной школы. Она набирала группу детишек, у которых есть способности. Когда дошла очередь до Лёки, женщина почти прослезилась. Лёка вышла на середину комнаты, словно на сцену и чистым звенящим голосом исполнила «Ай да не вечер…» Эту народную песню они частенько пели с Мариной, Лека знала ее без запинки. И выходить, и становиться для выступления особым образом ее тоже учила сестра. Это было настолько забавно, трогательно и неожиданно, что вся группа вместе с воспитательницей с минуту молчали, когда последний отзвук ее высокого голосочка взмыл под потолок и постепенно сошел на нет. Музыкальный педагог отвела Леку в сторонку, попросила повторить серию хлопков ладошками друг о друга и по столу. Слух оказался стопроцентным.

– Хочешь научиться играть на пианино – спросила женщина? – Беру тебя к себе в группу.

– Дааааа!!! – Лека аж подпрыгнула, захлопала в ладоши. В восторженных глазёшках плескалась такая неподдельная радость и готовность прямо сейчас заниматься музицированием, что очень умилило педагога. Лека притопатывла от нетерпения, она не могла дождаться вечера, так хотелось поделиться своей радостью: меня берут в музыкальную школу! Теперь даже папа узнает, что она не такая уж бестолочь, они будут ею гордиться! Лека ещё не способна была связать события в цепочку: зачисление в музыкальную школу – значит, внесение ежемесячной оплаты – покупка пианино – занятия с ребенком каждый вечер. Но она, эта цепочка, была и имела первостатейное значение. И уже где-то на втором и даже более дальнем плане маячило Лёкино образование и будущее.

– Мы в этом пианино потом картошку хранить будем – был безапелляционный вердикт отца в тот же вечер дома.

Вечером, придя за ребенком в сад, он долго краснел от раздражения, опустив глаза к полу и еле заметно кивал, разговаривая с педагогом. Он с первой минуты знал, что ни с какими музыкалками и пианинами он не будет связываться, и восторженные отзывы о дочери слушал в пол уха, желая поскорей закончить разговор и не решаясь его прервать в силу правил приличия. Ему не нужны были суперспособности Лёки, его устраивала теперешняя расстановка вещей: у него неусидчивая бестолковая дочь, на нее бесполезно привлекать дополнительные ресурсы. А ресурсы давным-давно были считаны-пересчитаны. В их семье было две больших зарплаты, но вот парадокс. Чем объемистее и наваристее был счёт на сберкнижке, тем больше они экономили. Они садились с матерью вечерами с карандашом в руке и делали раскладки: сейчас первый взнос за гараж и выкуп стенки в зал, в следующем месяце с зарплаты отложить ещё такую же сумму, а если откладывать до лета, можно будет выкупить машину, которую для них держал сослуживец, выигравший ее в лотерею.

Лека смотрела на отца расширенными глазами, в них смешалось разочарование, надежда и большое детское горе. Она ждала окончания разговора, пытаясь себя убедить себя, что она ошибается, что папа сейчас, наконец, посмотрит в глаза педагогу и даст свое отцовское согласие. Но когда, сказав «спасибо», он отошёл от преподавательницы музыкальной школы к дочкиному шкафчику, на него смотрели две пары изумлённых глаз: взрослые – с удивлением и детские – с непонимающим разочарованием. По дороге домой у отца было выражение досады и раздражения. Дочь не приучена была оспаривать и переспрашивать его решения, она просто заглядывала в его глаза снизу, пытаясь найти ответ на вопрос. Почему. А у Виктора было гадко на душе. Он понимал, что предал своего ребенка и злился на себя за то, что так ясно осознавал это.

Уже потом, в третьем классе общеобразовательной школы, она сдружилась с девочкой, которую родители отдали обучаться музыке. Лека с такой завистью простаивала возле низеньких окошек здания музыкальной школы, часами наблюдая с улицы, как ловко бегают по клавишам инструмента пальчики девочки, разучивающей гаммы с педагогом. Подружка была из не особо богатой семьи, но оба ребенка, она и младший брат занимались в платных школах, она по классу фортепиано, брат – в спортивной школе. Правда, к тому времени Лёкины родители воплотили большую часть своих замыслов: они теперь имели в своем распоряжении целый гараж и целый «Москвич», новенький, ярко- лимонного оттенка.

Ситуация повторилась два года спустя, как под копирку. Это были годы расцвета фигурного катания. Завораживающие зрелищные соревнования смотрели целыми семьями. Да что семьями, всей страной. Участников знали поименно, болели за любимых фигуристов и долго делились впечатлениями с друзьями и коллегами.

Лёка как под гипнозом, не отрываясь, и почти не дыша смотрела на восхитительный полет белых фигурных коньков. Фигуристки взмывали вверх и словно теряли земное притяжение, совершая стремительные обороты. Как же ей хотелось так же летать надо льдом, молниеносно кружиться блестящим веретеном и приземляться на зеркальный лёд, поднимая фонтан ледяных брызг. Девочкой она была ловкой и гибкой, Марина в охотку научила ее делать гимнастический мостик и корзиночку, они любили сооружать гимнастические этюды, пока родители были на работе. Алёна с энтузиазмом замеряла ступни, записывала на листочек предполагаемую длину лезвий. В их городке был и каток, и секция фигурного катания. Она, оставаясь распахнутым и всепрощающим существом, не могла не надеяться, что они увидят, поймут, что ей больше жизни хочется на лёд, и что б такие же прекрасные белые фигурные коньки. Но экономия была экономией, да и дальнейшие планы никто не отменял. Коньки и спортивная секция – это незапланированные траты. НЕ ЗА ПЛА НИ РО ВА ННЫ Е. В силу наивной детскости она не брала в расчет такое обстоятельно, как оплата. Нет, она знала, что существуют деньги и их отдают на кассе в магазинах. Но ведь катались же на коньках другие дети! Бывало, и семья совсем бедная, и жилище не блещет роскошью, но дети ходили в «музыкалки», «художки», «фигурки»… В своей семье Лёка была балластом, так сказать, неликвидным вложением… Хотя она тогда ещё не знала таких слов…

ГЛАВА 7. ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Школа встретила Леку с жестокостью стаи. Непохожесть на всех маленькой одноклассницы быстро получила свое пояснения и ярлык. Маленькая девчонка, на которой школьная форма смотрелась как с чужого плеча, стала изгоем. С ней не дружили, не садились за одну парту, а полная неспособность Лёки противостоять бессмысленной детской жестокости и хамству, подзадоривала их особо. Слишком уж много было в ней запоздалой детскости и открытости.

– Сантиметр! – хлесткое прозвище прозвучало с «камчатки», кинутое туголобым двоечником, Тракискасом, литовцем по национальности. Этот большеголовый рослый недотёпа позже всех освоил чтение и письмо, зато знал много похабных песенок и гадких словечек, и это собирало вокруг него группку гикающих и ржущих как жеребцы мальчишек. Он, этот недоросль, изводил ее ради одного только ребячьего внимания, хотя доля садистского удовольствия также получала хорошую подпитку.

– Сантиметр, эй, Сантиметр! – Орал он на перемене, в столовой, со школьного крыльца, везде, где она только попадала в поле его зрения. Лека не плакала, она просто молчала, стараясь юркнуть за ближайший угол, как в норку. Она никому не могла рассказать об этом ее детском горе, раздирающем маленькое беззащитное и трогательно-открытое сердчишко. Дома не было того человека, к которому она могла подойти со своими слезами и переживаниями. Мама …что мама, она, конечно, жалела и переживала за худенькую и малорослую Лёку, просиживая ночи у ее диванчика, когда та горела от простуды, гладила по макушке и брала на колени по привычке и в порыве материнской нежности, но, по большому счету, она не вникала в дочкины настроения, будучи в полной уверенности, что всё идёт как положено, и её младшая дочь совершенно счастлива. Мама уставала от работы, домашних хлопот, и, накормив семью ужином и уложив спать, считала, что это самый главный материнский долг исполнен самым лучшим образом.

Старенькая учительница также не могла уследить за дисциплиной и повлиять на ситуацию. Детей не пугали, скорей забавляли грозно сдвинутые брови пожилой женщины, и ей, в том числе моментально приклеивали обидные прозвища, Тракискас блистал своим похабным остроумием и находился в зените славы.

В начале второго класса Лёку ждало ещё одно потрясение, причем в самый долгожданный день. День рождения. Возраст осознанного ожидания чуда и праздника. И вроде всё из этого было: гости – родственники с детишками, единственная подружка – соседка и даже отдельный ребячий стол в детской. Взрослые шумели в соседнем зале, Лека порхала вокруг первых в жизни своих гостей, ей было здорово, весело и гордо. Им в комнату даже принесли отдельный торт, детский. Она была настоящей хозяйкой – именинницей! И вполне ожидаемый исход дела – звонкая и молниеносная Лёка, довертевшись вокруг своей оси, не могла не влезть всей пятерней в кремовый, розочковый торт. И сразу закончился праздник. Для неё. Отец, не меняя привычных правил, выполнил свой воспитательский долг. Жёстко. Показательно. С удовлетворением. Он не вывел её незаметно в ванну, не подсказал прошмыгнуть туда самой, нет, он схватил за перемазанное угощением запястье и вытащил её, ошеломленную, пристыженную, в зал, к взрослым.