Хеллен Морецкая – Не сойти с ума (страница 4)
– Не серди папу – говорила она Лёке, вытирая слезы себе и ей. Милене со временем пришлось смириться с метаморфозой, произошедшей в супруге. В конце концов, семьянин он был почти образцовый (не пьет, не курит, не гуляет). А какую зарплату ей приносил! Даже не требуя отчета. Ну а вспыльчивость – что ж, бывают и похлеще экземпляры. Муж как муж, не хуже других. Сама Милена, распрощавшись с беременностью, растеряла и свою девичью стать. Она, конечно, смогла освободиться от той налитой тяжести, которая так преобразила ее тело ко времени родов, но уже не напоминала изящную рюмочку, да и лицо потеряло милую детскую округлость, теперь это было совсем обычное лицо совсем взрослой женщины, каких много вокруг. У нее не было нужды ежедневно видеться с людьми, а значит, и чистить пёрышки, а занимаясь маленьким ребенком и домом, она не видела необходимости заниматься собой, и могла до самого вечера ходить по дому в не совсем свежем халате, накинутом на ночную сорочку. Но даже в таком виде для Виктора она была непререкаемым эталоном, он любил ее слепо и прочно, что тоже подкупало…
Между тем, Лёка росла почти копией Виктора с той лишь разницей, что разрез глаз получился средний, между материнским и отцовским, да и цвет был такого же травяного оттенка, как у матери. В остальном она все унаследовала от отца: худенькое, почти прозрачное личико, пропорции тела и даже форму рук и ног. К отцу она одновременно тянулась и боялась его, надеясь своим всепрощающий детским сердечком, что папа не всегда будет таким. Ведь бывал же он и добрым, и весёлым. Ну, просто ей надо стараться его не огорчать…
ГЛАВА 5. СЕСТРА
В жизни Лёки присутствовал ещё один персонаж: старшая сестра и приемная дочь Виктора, десятилетняя Марина. Когда принесли из роддома маленький конверт, ей исполнилось девять. Девочка большую часть жизни росла без материнской ласки, почти забыв далёкую маму, пока та получала такое нужное высшее образование и налаживала не менее важную личную жизнь. Марина долгое время после их воссоединения оставалась нелюдимой, ершистой и настороженной не только к чужому дяде, которого надо было называть папой, но даже к матери. За весь этот год они так и не увидели ее улыбки. Она смотрела из своего уголка огромными, такими же круглыми как у Милены глазами, правда цвет их был не зелёным, а ярко-синим. Глаза, казалось, составляли половину всей ее. Она ничего не просила, не жаловалась, но и никого не любила. И хотя маму она, конечно, очень быстро вспомнила, но любовью к ней так и не воспылала. Маленькая сестрёнка умиляла, вызвала желание играть с ней как с куклой, хотя таковой она и была. Но в душе колыхалась ревность. С ней возились, нянчили, купали, носили на руках, любили. Хотя, надо сказать, Виктор, удочерив Марину, отнёсся к этому ответственно, пытаясь не делать различия между своими дочками. Он пытался занять ее разговором, брал с собой гулять, когда нёс на прогулку Лёку, покупал книжки и водил есть мороженое, надеясь получить хоть маленькую, но теплую реакцию. Но Марина была прочно замкнута в себе, и, хоть никогда не грубила, но и не подпустила его к себе. Виктор остро переживал неудачу в попытке сближения, и как человек крайне нетерпеливый и вспыльчивый, начинал злиться, выговаривая и ей и Милене. Марина, продолжала относиться с опаской к дяде, так и не ставшему близким. Виктора она не назвала папой ни через год, ни позже, …и никогда вообще. Милена, выслушивая его недовольство, конечно, расстраивалась, но не считала это большой проблемой. Уж коли они все вместе, то всяко найдут общий язык. Она растворилась в материнстве, тискала и зацеловывала невесомую лапочку-дочку, и это было у них взаимно, Лёка больше всего обожала мягкие мамины руки, такие уютные колени и голос! Такой теплый, необходимый и дающий покой и защиту.
Марина росла нескладным угловатым подростком. Высокая и худющая, она взяла от своего родного отца не только внешность, но и характер. Тяжелый, неуживчивый. Но Лёка смотрела на свою суровую старшую сестру как на божество. Подрастая, она ужом вилась вокруг неё, впитывая каждое движение и новое слово.
Марина с годами все больше таила обиду на родителей, она не простила матери недостаток внимания и заброшенное одинокое детство. С матерью у нее по-прежнему не было той близости, которая необходима девочке в период взросления, и многие девичьи штучки и секреты она узнавала от подружек. Разница в возрасте с младшей была непреодолима, она была взрослей на целое поколение и относилась к Лёке соответственно. Сестренка больше раздражала и вызывала ревность, чем любовь, и она, подхватив негласное правило, раздавала тумаки, когда младшая сестра залазила в очередную шкоду. Оплеухи и шлепки по мягкому месту Лёка теперь получала от всех, порой не сдерживалась даже мама. В своей семье к ней закрепилось отношение как к бестолковому, неусидчивому и дерганому существу.
– Безмозглая – говорил отец, играя желваками. Лека же вовсе не была глупой. Она просто имела нескончаемый заряд энергии и любопытства, но регулярно слыша о себе подобные отзывы, усвоила, что она хуже и второстепенные остальных. Непроизвольно и посторонние переняли такое же снисходительное и насмешливое отношение. У нее не было подружек ни в детском саду, ни в начальных классах. Она очень хотела иметь подружку или сестру-погодку. Старалась быть нужной для дружбы, и терялась от радости, если ее брали в компанию. Но, подчиняясь какому-то негласному правилу, подружки быстро теряли к ней интерес, сбивались в стайки и не подпускали ее к своему девчачьему сообществу. Марина, имея все же более мягкое сердце, временами жалела и занимала маленькую сестрёнку, придумывая разные домашние игры, или брала с собой на прогулку. Именно от сестры она узнала многие интересные вещи и истории, с ней учила песни и училась рисовать. Лека была живым и любознательным ребенком, и займись с ней любящие родители, стала бы весьма развитой и умелой девочкой. Но кроме сестры никто особо не вникал в процессы роста и развития Алёны.
А Милена… она стала настоящей наседкой, она старалась вкусно накормить свою семью, сохранить мир, лечила Лёкины простуды и обставляла большую и полупустую квартиру.
ГЛАВА 6. ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС
Шло, а, вернее бежало время, девочки росли, родители старательно зарабатывали.
Лёка удивительным образом повторяла типаж отца, не спеша взрослеть и меняться. В два годика она смотрелась на год, в пять лет – ей давали три года, и к семи годам она оставалась такой худющей и мелкой, что отдавать её в школу было жалко, до слез. Аппетит отсутствовал напрочь, и у отца вызывало злость даже это. Абсурдная уверенность, что она ничего не ест из вредности, чтобы досадить ему и выставить в невыгодном свете перед гостями, прочно укоренилась в его сознании. И девочка тихо ненавидела и ждала как казни три времени суток: завтрак, обед и ужин. Кормление ребенка происходило карательно-принудительно, и курировал этот процесс отец. И самое вероятная концовка семейной трапезы – незакрывающийся, наполненный до предела пищей Лёкин рот, залитый слезами, либо ее физиономия, покрытая содержимым тарелки, куда ее погружал отец, исчерпавший все имеющиеся дипломатические методы уговоров. «Не жрёт ни черта» – таково было обобщенное описание семейной ситуации. Отец вообще был достаточно груб в выражениях и методах воспитания. Он и смолоду был не склонен к сентиментальности, и нежные чувства маскировал нарочитой грубоватостью, а с годами и вовсе закрепил за собой стиль общения небрежно-насмешливый, но до определенной степени терпения. Раздражаясь, он откапывал такие обидные прозвища и словечки из своего военного детства, значения которых она просто не понимала.
– Глухопердя! – Орал он ей в ухо, если ему казалось, что с первого раза не все дошло до ее понимания. Лишь отношение мамы к нему имело значение. Это была его планида, его крест. Он не замечал ее старения, расплывшейся фигуры и засаленных халатов. Это теперь была типичная на то время зрелая женщина, приводящая себя в порядок перед выходом в люди и абсолютно махнувшая рукой на свой домашний вид. При этом родители имели настолько разную генетику, что казались людьми совершенно разного возраста, хотя были одногодками. Мама рано начала стареть и седеть, отец же рядом с ней казался вечным подростком: поджарый, белозубый и вихрастый. Периодически в гостях она ловила потаённые заинтересованные взгляды других женщин, обращенные к нему, и с удивлением поняла, что знает, что такое ревность.
Непоседа Лёка-Алёнка очень нуждалась в родительском внимании, те навыки, которые она приобретала, требовали развития. Вот только занимало родителей совсем не ее развитие. Они, как обычные среднестатистические супруги, озадачивались в основном немудреными материальными стремлениями, не особо интересуясь более возвышенными вещами, обедняя тем свой жизненный уклад и социум. Жизненные цели их были более чем прозаичны: сначала непременно нужен гараж для будущего автомобиля, ну и для хранения массы очень «нужных» в хозяйстве вещей, не уместившихся в кладовке. Затем – собственно машина и все сопутствующие автомобильные нужности. Далее – обязательно дача, и непременно, чтоб картошка – морковка на всю зиму. Ну а Лека… что ж ей ещё, сыта-обута-одета… Вырастет – видно будет, для чего она приспособлена в этой жизни.