Хеллен Морецкая – Не сойти с ума (страница 3)

– Выкинь! – он раздражённо смахнул флакончик ее помады, стоявший рядом с сумочкой на тумбочке возле кровати.

Милене было непонятно, обидно и тяжело. Она попыталась вскочить с обычной порывистостью, но сразу осела, охнула и схватилась за большой живот. Боль тут же отодвинула на второй план и обиду, и сурово сдвинутые брови Витиной матери, и непонятное поведение любящего мужа.

Испуг Виктора восстановил обычное положение их отношений, он привычно пытливо заглянул в ее потемневшие от боли глаза и тихонько усадил обратно на диван, заботливо поддерживая под поясницу.

Молодые уехали раньше запланированного, но Милена, все же успела удостоиться внимания свекрови. Ей пришлось выслушать нравоучения о стремлении к чистоте и естественности. О том, что женщина, малюющая лицо – вульгарна. Это – как сигнал о своей вседоступности, она таким образом предлагает себя.

На личном примере она гордо демонстрировала естественность и полную ненужность этих бесовских приспособлений всех остальных падших женщин.

Милена глотала слезы, остро чувствуя несправедливость. Она никому ничего не предлагала, а то невинное непроизвольное кокетство, которым она грешила, лишь слегка развлекало её. Она жила как за каменной стеной с Виктором, любви которого хватало на двоих, и ничего не хотела менять в своей жизни.

ГЛАВА 4. ЛЁКА

Жизнь в маленьком северном промысловом городишке бежала с торопливостью молодого рабочего люда, жившего в нем. По возвращении Виктор вернулся к работе, Милена – в свой трест. Работником теперь она была чисто условным, ей оставалось две недели до декрета и чуть больше двух месяцев до родов. Она стала непривычно грузной и медленной, настроение падало все больше от давившей тяжести и огромных бесформенных балахонов, которые она вынуждена была носить. По утрам она с трудом поднималась с их супружеского дивана, ощущая свинцовую тяжесть в ногах и пояснице. Виктор тоже как-то изменился. Нет, он не разлюбил ее, но уже не смотрел в ее глаза с робким восхищением, и, похоже, даже стеснялся её. Он опускал глаза, когда вёл ее по улице, крепко и осторожно поддерживая под локоть, а ей было до слез обидно, она так тяжело носила их дитя, отдав ему всю красоту и молодость. А больше всего ее злила моложавость своего мужа, рядом с ней, такой объемной и враз постаревшей, он казался подростком.

Лёка появилась на свет звенящим октябрьским утром, стремительно и одномоментно. Уже вовсю начались ночные заморозки, на днях даже упали первые снежинки. Милена только и успела почувствовать тянущую боль, опоясывающую весь живот по кругу, все остальное она помнила, как сквозь гипноз. Вот что-то громко спрашивал Виктор, вот серая внутренняя обшивка «скорой», голоса врачей, яркая слепящая лампа. И вот он: звонкий, обиженно-требовательный плач, возвещавший, что маленький человек отныне сам будет дышать, есть, думать и даже планировать свою жизнь, когда придет пора.

– Ты посмотри-ка, певица! – Акушерка с улыбкой поднесла на минутку красную от крика дочь. Миля лежала теперь совсем спокойно, глядя куда-то внутрь себя. Она не улыбалась и не плакала, она просто знала, что она молодец, что все позади и готовилась к нескончаемому материнскому труду без выходных и перерывов на обед.

Как только Лёку принесли на первое кормление (Милена ещё не знала, что это Лёка), сразу стало ясно, что это – Татьяна Романовна, свекровь – Витина порода аж кричала с маленького розового личика. Миля кормила дочь, глядя в знакомый разрез глаз, легонько дотрагиваясь до носика – кнопочки. За пять дней забылась боль, тревога, дочка была такой, какой и должны быть малявки нескольких дней от роду, не вызывая абсолютно никаких нареканий врачей. Уже дома, после выписки, муж вновь неприятно удивил Милену. Положив одеяльце с дочкой на их супружеский раскладной диван, она, соскучившись за долгие пять дней, и, сияя улыбкой, потянулась к нему, ожидая поцелуя. Но, к ее изумлению, Виктор не только не обнял её, но ещё и отпрянул, а на лице появилась брезгливая гримаса.

– Больницей пахнет.

Вся та семейно-родовая характерность, отличавшая его предков, судя по всему, много лет просто дремала в глубинах его психики, зажатая страхом, военным лихолетьем, материнским диктатом. Нет, это не был какой-то резкий поворот или необратимые перемены, он просто был брезглив. Паталогически, как его мать. Просто он признавал лишь запах и вкус Милены, инстинктивно отторгая тот чужеродный и навязчивый запах, присущий больницам.

Впрочем, мужем и отцом он был образцовым. Всю свою длиннорублевую северную зарплату отдавал жене до копейки, не оставляя никаких заначек. По ночам без предварительных подтыков, забирал орущую Лёку из слабеющих Милиных рук и до утра тряс на руках, ходя из угла в угол. И, вздремнув всего часок перед звонком будильника, вскакивал и бежал на работу. Милену он по-прежнему любил, болезненно, патологически, одновременно восхищаясь и злясь на ее женскую природу. Она же, быстро смекнув, нашла выход из положения: просто носила помаду и пудреницу в сумочке на работу и перед тем, как сесть за свой стол, забегала в женскую уборную и доводила свою красоту до нужного уровня. Но сейчас это было далеко. Была Лека, расписания кормлений и пеленаний, таз пелёнок и борщ к приходу мужа. Надо сказать, борщ получался у нее мастерски, ее фирменное блюдо. Без всякой кулинарной рецептуры, на глазок, скорей на интуитивном уровне смешанные составляющие превращались в шикарное блюдо, которое не стыдно подать в хорошем ресторане. А огромная мозговая косточка с кусочками мяса – это то, о чем Виктор мечтал, находясь вдали от дома.

Его повысили на работе, но и добавили ответственности. Теперь он мотался по газопроводам, раскиданным по всему бескрайнему Северу, налаживал разработку новых месторождений, инспектировал и утверждал пусковые проекты. Через год такой интенсивной работы ему от «Севертансгаза» выдали ордер на трёхкомнатную квартиру в более крупном районном городе, где находились основные дирекции по добыче газа. Платили на крайнем Севере специалисту такого уровня более чем неплохо, и родители вскоре обзавелись серьёзной сберкнижкой. Распоряжалась финансами Милена. Она бойко решала, сколько положить на счёт, что купить в хозяйство, а сколько оставить на насущные нужды. А поскольку к экономии привыкши были они оба, то сумма на счету очень быстро росла, обрастая весёлыми ноликами.

Подвижную и живую девочку назвали Леной. Алёнкой. Еленой Викторовной Красиковой, эта фамилия досталась ее отцу от отчима, третьего мужа матери, усыновившего Виктора ещё школьником. В Лёку она превратилась гораздо позже, когда, представляясь взрослым гостям, назвала свое имя. По-детски шепелявя, не проговаривая, произносила: Алёка! Так, потеряв первую букву, к ней прикрепилось это забавное детское прозвище, оставшееся с ней и после поры взросления. Отец, как и положено всем отцам маленьких девочек, уделял ей внимание, поднимал и подкидывал сильными руками, крепко прижимая к себе. Сажал на плечи, бегал двору с санками в руках. Но все это он делал как-то по обязанности, не давая себе поглубже прочувствовать отцовскую привязанность. Лену он не любил, а лишь чувствовал нужное беспокойство, заботу. Любить он был способен одну-единственную женщину, и он давно принял и смирился с этим осознанием. Маленькая дочка скорей раздражала и причиняла некомфортные ощущения. Она росла жутко подвижным и неусидчивым бесёнком, открытым и любознательным. Виктор был человеком постоянства. Во всем. Непроизвольно он так же относился и к Лёке. А так, как он был, к тому же, прямолинеен, ему не хватало гибкости, чтобы понять, что перед ним не взрослый. Усаживая Лёку на диван, он подразумевал, что она там останется до следующего его ЦУ. Именно ЦУ он уже успел привыкнуть отдавать на работе. Лека же успевала за этот промежуток времени сделать тысячу вещей, в том числе, конечно же, слезть с дивана, перебежать в соседнюю комнату и потрогать то, что лежало повыше. Разумеется, по пути споткнуться о порожек, удариться об угол и расшибить бровь. Жалела всегда мама, отец – никогда. Он психовал, играл желваками, глаза из серо—голубых становились почти белыми. Он еле сдерживался, сжимал кулаки, но не бил. Впрочем, в какой-то момент и этот рубеж был пройден, и Лёка познакомилась с тяжёлой отцовской рукой. Не то, чтобы он ее истязал или намеренно причинял боль, нет. Он был слишком импульсивным, взрывным, и в минуту-пике не мог держать ярость. О! А ярость в нем закипала мгновенно, лишь стоило показаться, что его не уважают или не слушаются. Отвешивая подзатыльник, он не умел контролировать силу удара, а уж силы, подкрепляемой регулярными упражнениями с гирей, было более чем достаточно на человека его комплекции.

– Ленка! – кричал он в такие моменты. Он помнил, как воспитывали мальчишек в войну, как сама война воспитала его. Но над головой синело мирное небо, а перед ним был отнюдь не мальчишка, перед ним стояла маленькая перепуганная кнопка, хлопая круглыми, блестящими от слез глазёшками, с русыми косичками и острыми коленками.

Финалом сцены зачастую были мамины слезы, она разрывалась между жалостью к дочке и стремлением сгладить этот взрыв со стороны мужа. Он злился уже на них обеих, хлопал входной дверью и шел в лес. Лес, надо сказать, подступал вплотную к их пятиэтажке. Новые микрорайоны бойко теснили тайгу.