Хеллен Морецкая – Не сойти с ума (страница 1)
Не сойти с ума
Хеллен Морецкая
© Хеллен Морецкая, 2025
ISBN 978-5-0064-4419-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Не сойти с ума
ПРОЛОГ
Лёка зажмурилась, втянула головешку с двумя косичками в худенькие плечики, вскинув тоненькие плеточки-руки над собой в бесполезной попытке защититься, смягчить отцовскую ярость…
– Елик, маленький, все хорошо, спи.
Теплый, до колючек родной голос. Её единственный. Её защитник. Её первая и единственная любовь… Он называл ее по настроению: Ёлка, Лёка, Алёнка, Малыш, Елик, очень редко – Лена. А ещё раньше – Мелкая.
– Ну, всё, всё, забывай, спи, спи…
Она, продолжая всхлипывать, пыталась смахнуть горючие слезы обиды и отчаяния тыльной стороной ладони. В знакомой комнате скорей угадывались, чем обозначались привычные предметы: сдвинутые на ночь занавески, закрывающие выход на старенький балкон, кресло и торшер возле них, в самом углу комнаты и невысокий сервант у стены напротив. Лёка вновь сомкнула мокрые ресницы и, вздохнув, уткнулась носом в твердое плечо. Запах… Его за запах всегда возбуждал и успокаивал одновременно. От него всегда пахло чистой силой, лесом, степью, ветром… Сон. Тот же сон. Он уже давно не приходил к ней, до вчерашнего дня, пока вчера в магазине она почти попалась… Её почти опознали… Почти настигло её прошлое, от которого она так надёжно укрылась на долгие четыре года…
ГЛАВА 1. ОТЕЦ
Лёка помнила и начала осознавать себя очень рано. Яркое воспоминание – первый снег в северном промышленном городке, ей тогда было два годика. Много лет спустя она в точности могла бы описать свое первое зимнее пальтишко, вкус снежинок, которые она ловила на высунутый язычок и заливисто смеялась. Она с геометрической точностью могла бы описать планировку той двушки-«хрущевки» родителей, где она делала первые шаги, расположение мебели в каждой из комнат. Отчётливо помнила она чудо-ёлку в Новый год, мудреную электрическую подставку, сконструированную отцом. Ёлка приводилась в движение вокруг своей оси при запуске моторчика, вмонтированного в подставку. Она сверкала и переливалась яркими огнями мерцающих гирлянд. Отец вообще был рукастый и головастый. Но тяжёлой нитью через все детские воспоминания тянулось ощущение опасности. Он был вспыльчив, и, придя в негодование, не делал скидок ни на возраст, ни на обстоятельства. Упавшая кружка, пролитое молоко, сломанная игрушка считались одинаково тяжкими провинностями и карались со всей строгостью. У него была тяжёлая рука, и она привыкла опасаться боли. Мама – мягкая, любящая и добрая, была убежищем. Лёка стала поздним ребенком (по тем временам родилась у совсем возрастной мамы: в тридцать лет). Для мамы это был второй ребенок и второй брак. И вынужденное замужество. Ее взяли с пятилетней дочкой… Отец, невысокий, застенчивый деревенский паренёк, никогда не имел успеха у девушек. Он до свекольного румянца стеснялся при любом обращенном к нему вопросе и отчаянно потел, пытаясь выразить свою мысль. Дожив до тридцати, ценой невероятного упорства и лишений, он заканчивал знаменитый московский ВУЗ нефтяной и газовой промышленности, когда встретил её…
Разработка нефтяных и газовых месторождений стала спасительной перспективой и для него, и для страны. Нефть и газ давали путевку в жизнь, в мировую экономику. К тому времени столичный период жизни наложил отпечаток на его психотип, где-то сгладив нелепую угловатость, где-то придав уверенности и даже некий шарм. Он был неглупым человеком, и когда спокойно и открыто общался с друзьями, все невольно подмечали красивую белозубую улыбку, озорной прищур серых глаз. Непокорный русый чуб густой шевелюры над сухощавым лицом с резко очерченными скулами и чувственные, темно-малиновые губы, правильные черты смуглого лица делали его похожим на знаменитого артиста того времени. А как он запоминал и травил анекдоты! В кругу студенческой братии он доводил до слез целые компании. Отец легко осваивал технические предметы и даже прослыл друганом, у которого можно сдуть начерталку или сопромат на зачёте. К тому же, будучи совсем невысокого роста, он очень боялся прослыть слабым и приложил все возможные и невозможные усилия, чтобы таковым не казаться. По утрам, пока дрыхли его соседи по студенческой общаге, он выходил в коридор и отжимался от пола до тех пор, пока руки отказывались разгибаться. Во дворе подтягивался на перекладине, пока тело не наливалось свинцовой тяжестью, и каждая мышца отвечала мелкой дрожью на малейшее усилие. Вместо плотного завтрака бежал в общий душ, один на два этажа и открывал до упора ледяную воду. Его тело стало стальным, подтянутым, неширокие прямые плечи отвечали перекатом каменных мышц на любое движение. Его не брала никакая простуда, а выносливости мог позавидовать любой породистый скаковой жеребец. Спартанские немудреные потребности, ответственное отношение к учебе давали ему возможность оставаться стипендиатом все пять лет обучения, а неприхотливая немудреная еда позволяла экономить почти целиком всю стипендию, которую он без напоминаний каждый месяц переправлял матери и сестрам. Пока его собратья по курсу предавались непременному атрибуту студенчества – ночной пирушке под гитару в прокуренной комнате на пять коек в институтской общаге, уходил под самый чердак, устраивался на подоконнике под люком на крышу и до зубной боли штудировал учебники. Матёрых хулиганов из соседней подворотни попросил научить его драться. Это обошлось ему разбитой губой и громадным фингалом, из-за которого он на всех лекциях, целый месяц прятался на «галерках». Ко всему прочему, он сознательно не пристрастился к курению и не пил спиртное, считая большой глупостью тратить на эту ерунду свое здоровье. Над ним посмеивались, пытались силой заставить курить ради смеха, но, почувствовав вкус его стремительного бойцовского удара правой наискось в нижнюю челюсть, оставили свои попытки насмехаться либо смотреть свысока. К концу обучения он не только не уступал, но и превосходил в силе и ловкости более рослых сокурсников, а налитыми пудовыми кулаками был способен здорово звездануть любому, кто вздумал бы посягнуть на чувство его достоинства. Все это или отдаленность матери, которая держала его психику в тисках с детских военных лет, подтолкнуло его к осознанию, что он совсем взрослый, одинокий человек, которому нужна семья и жена.
К своей матери, внучке польского иммигранта, он всегда испытывал смешанное чувство страха и благоговения. Эта низкорослая полная женщина, менявшая мужей как перчатки, от каждого рожала по ребенку. Лёкин отец был старшим сыном, названным Виктором. Его с самого детства готовили для самоотречения, для бесконечного труда во благо семьи, матери и двух младших сестер, появившихся на свет уже после войны. Мать прочно вколачивала на подкорку сына незыблемые истины: единственная и святая женщина в его жизни – она. Все остальные – это алчные, размалеванные тушью и помадой самки, развратные в своей сущности. Сама она никогда не пользовалась ничем, кроме мыла и воды, считая лучшими духами запах чистого тела и свежевыстиранной одежды, и, надо отдать ей должное – не изменила своим установкам до конца своих дней.
Виктор с малых лет старался помочь матери, начиная с ночной рыбалки, часами простаивая под мостом по пояс в реке. Он являлся фактически отцом для обеих маленьких сестер в периоды материного «межмужья», когда, потеряв первого, а затем и уйдя от второго, она не успевала обрести следующего. Жизнь сразу после войны была суровой и немногословной, как и люди, ее пережившие. Да и Виктора она, эта жизнь встретила неласково. Ему был всего годик от роду, когда грянула ужасная беда… Страшные четыре года, отнявшие у его матери первого мужа, а у Виктора и отца, и детство как таковое. Его, годовалого малыша, мать привязывала к ножке стола, прикрепив марлей к ручонке горбушку хлеба, и убегала на фабрику. И были шестнадцатичасовые смены, и непосильная мужская работа, которую выполняли женщины. И была победа, и был голод и вновь работа, работа, работа… Виктор, не получая почти никаких «кирпичиков», из которых строится ребячий организм, рос очень медленно, разительно отставая от ровесников ростом и весом и походил скорей на тощего бродячего котенка, чем на мальчишку. Но было то, чего он боялся больше любой болезни. Он боялся вызвать ЕЁ недовольство, не угодить ЕЙ. Она была диктатором со своим мужчинами – сыном, а потом и мужьями. Ей нужно было лишь безусловное поклонение. Но был и другой эффект столь сурового взросления и какая-то только ему свойственная особенность: Виктор, отставая в развитии, не менялся годами и десятилетиями. И пройдя по жизни свои пятнадцать, двадцать и даже тридцать лет, оставался юным и неискушенным. Возраст не брал его, он словно был заморожен и законсервирован, и даже после тридцати его не хотели пускать на вечерние сеансы в кино суровые контролёры. И, кстати говоря, эту семейную особенность он передал и Лёке, когда произвел ее на свет. И сложно сказать, с какого поколения пошел отчёт этой породы, с Виктора ли, с его ли матери, у которой и в шестьдесят, невзирая на жизнь, жестокую и полную лишений, лицо оставалось девически свежим и моложавым, почти детским. А может, с заезжего польского пана, соблазнившего и совратившего пра-пра-прабабушку Виктора.