Хелен Гуда – Жена поневоле для двух драконов (страница 7)

— Ты. У меня. Просишь. Деньги?

— Не для себя, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — На дом. На мебель. На ткань для платьев Лирани. На еду. Мы не сможем принимать гостей в голых стенах, а Лирани не может выходить в свет в том, в чем она приехала.

— Ах, не может? — он усмехнулся, шагнул ко мне ближе, и я почувствовала запах перегара вперемешку с потом. — А кто ты такая, чтобы указывать, что может леди д'Арвиль, а что нет? Ты — никто. Ты — мусор, который моя дочь подобрала на дороге.

В груди вспыхнула злость, но я сдержалась.

— Я та, кто вчера вытаскивал твои кресла из грязи годами копившейся пыли, — сказала я. — Я та, кто мыл полы руками, пока ты пил в таверне. И я та, кто сейчас стоит между тобой и позором на приеме у лорда-канцлера.

Он замахнулся. Я не отшатнулась. Удара не последовало — он лишь сжал кулак и опустил руку, тяжело дыша.

— Наглая тварь, — процедил он сквозь зубы. — Я тебя приютил. Я тебя кормлю. Я мог бы сдать тебя властям. И никто бы не спросил, кто ты и откуда. Просто закрыли бы в башне и забыли.

— Мог бы, — согласилась я, глядя ему в глаза. — Но не сдал. И знаешь почему?

Он прищурился.

— Просвети.

— Потому что если кто-то узнает, что лорд д'Арвиль укрывал в своем доме подозрительную девицу без документов и рода, да еще привез ее в столицу на прием к лорду-канцлеру — тебе тоже несдобровать. В лучшем случае — скандал и потеря расположения. В худшем — обвинение в сговоре с неизвестными силами. А это уже не просто позор, это ссылка. Или казнь.

Он побелел. Не от страха — от ярости. Я видела, как желваки заходили на его скулах, как пальцы сжались в кулаки снова. На миг мне показалось, что он все-таки ударит. Но он только выдохнул, шумно и зло, и процедил:

— Ты хоть понимаешь, что я могу тебя из дома вышвырнуть прямо сейчас? И никто не спросит, куда ты делась.

— Можешь, — я кивнула. — Но тогда Лирани останется одна. А кто будет шить ей платья и таскать воду, чтобы она могла умыться перед выходом в свет? Агнесс одна не справится, а нанять новую прислугу у тебя нет денег.

Он дернул щекой.

— Откуда ты знаешь, сколько у меня денег?

— Догадалась, – и я окинула рукой дом, намекая, что если бы у него были деньги, то мы бы не поселились в таких условиях.

Повисла тишина. Дождь барабанил по крыше, где-то на кухне звякнула посуда — Агнесс уже встала и гремела чугунками.

Лорд д'Арвиль смотрел на меня так, будто видел впервые. Не как служанку, не как мусор, а как противника, который оказался опаснее, чем он думал.

— Сколько? — выдохнул он наконец.

— Что — сколько?

— Сколько тебе нужно?

Я перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя говорить спокойно и четко.

— Ткань на обивку шести кресел и двух диванов. Ткань на два новых платья для Лирани и хотя бы одно для выхода в свет для себя — я не могу сопровождать ее в лохмотьях. Посуда — та, что есть, треснутая и щербатая. Еда на неделю. И мелочь на хозяйственные нужды — свечи, мыло, нитки, гвозди.

Он слушал, и с каждым моим словом лицо его становилось все мрачнее. Но он не перебивал.

— Ты понимаешь, — сказал он тихо, — что я мог бы купить на эти деньги хорошую лошадь?

— Лошадь не поможет твоей дочери выйти замуж за лорда, — парировала я. — А обставленная гостиная и достойный наряд — помогут.

Он долго молчал. Потом запустил руку во внутренний карман камзола и вытащил кожаный кошель — тяжелый, с монетами, которые звякнули так, что у меня сердце пропустило удар. Отсчитал несколько монет, и на ладони его сверкнуло серебро и даже одна золотая.

— Вот, — он сунул монеты мне в руку. — Трать с умом. Если увижу, что ты их пропила или проиграла — будешь иметь дело со мной. И не надейся, что Лирани заступится.

— Не пропью, — ответила я, сжимая монеты в кулаке. — И не проиграю, – мысленно добавив, что я не он, чтобы так тратить деньги.

Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, бросил:

— И запомни, девка. Если подвернется случай — любой случай — я тебя со свету сживу. Ты здесь только потому, что моя дочь зачем-то к тебе привязалась. Будь моя воля — я бы уже сдал тебя в Первый отдел, и пусть бы они разбирались, откуда ты взялась и что ты такое. Так что скажи спасибо Лирани. И не забывай, кому обязана жизнью.

Он вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась известка.

Я стояла посреди гостиной, сжимая в руке монеты, и чувствовала, как дрожат колени. Но на губах проступила улыбка.

Деньги у меня.

Теперь осталось не подвести.

На кухне загремела крышка, и из-за двери показалась голова Агнесс.

— Дал?

— Дал, — ответила я, разжимая кулак.

Агнесс посмотрела на серебро и золото в моей ладони и присвистнула.

— Ну, девка, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Теперь мы развернемся.

Мы с Агнесс быстро перекусили вчерашним супом, и я поднялась на второй этаж — к Лирани. Она уже встала и, сидя перед маленьким треснутым зеркалом, расчесывала волосы. Увидев меня в дверях, она обернулась, и в глазах ее мелькнул вопрос.

— Получилось? — спросила она тихо.

Я разжала кулак и показала монеты. Лирани ахнула, прикрыв рот ладонью.

— Боги… он дал?

— Дал, — я улыбнулась. — Но лучше нам уйти по-быстрому, пока он не передумал и не вернулся отбирать.

Лирани вскочила, и мы принялись собираться. Оделись в самое лучшее, что у нас было: я надела свое единственное приличное платье — темно-зеленое, без кружев, но чистое и без заплаток. Лирани выбрала серо-голубое, простое, но с вышивкой по вороту — единственное, в котором можно было показаться в городе, не краснея. Драгоценностей у нас не было, но Лирани заколола волосы серебряной заколкой — последней памятью о матери.

Мы вышли под мелкий дождь, закутавшись в накидки, и направились к рыночной площади. Агнесс осталась в доме — доваривать мыло и разбирать кухонную утварь, но на прощание сунула мне список лавок, где торгуют честно и не обманут. Ее прежняя служба в столице должна была нам сослужить хорошую службу.

Рынок гудел. Под навесами и в крытых рядах кипела жизнь: торговцы зазывали покупателей, пахло специями, кожей, мокрой шерстью и свежим хлебом. Мы прошли мимо мясных рядов, мимо корзин с овощами, мимо старухи, что продавала сушеные травы, и наконец остановились у лавки с тканями.

Внутри было тепло и сумрачно. Рулоны ткани громоздились на стеллажах до потолка — от грубой мешковины до мягкого шелка, от серого сукна до темно-бордового бархата. За прилавком стоял пожилой торговец с лупой в глазу — он проверял нить на прочность и, завидев нас, отложил работу.

— Чего желаете, госпожи?

Я шагнула вперед.

— Нам нужна плотная ткань для обивки мебели. Темно-синяя. Добротная, но не слишком дорогая.

Торговец окинул нас взглядом — оценивающим, но без презрения. Кивнул и полез на стремянку, доставая тяжелый рулон. Ткань оказалась плотной, с легким льняным блеском — благородно, но без излишеств. Я пощупала край: добротная, не осыплется, не разлезется в первый же сезон.

— Сколько за метр? — спросила я.

— Восемь медяков.

Я мысленно прикинула. Дешевле, чем я боялась, но если брать сразу на всю мебель, выйдет прилично.

— Мы возьмем на шесть кресел и два дивана, — сказала я. — Сколько нужно?

Торговец прищурился, быстро посчитал что-то в уме.

— Метров двенадцать, если с запасом. Плюс подушки на диван… Тринадцать — чтобы наверняка.

— Идет.

Я отсчитала монеты, стараясь не выдать дрожи в руках. Торговец сноровисто отмерил ткань, свернул в плотный рулон и перевязал бечевкой.

— Куда доставить, госпожа?

Я назвала адрес. Он кивнул, записав его на клочке бумаги углем.

— К вечеру будет.