Хелен Гуда – Жена поневоле для двух драконов (страница 3)

— Почему с бедой? — спросила я тогда.

— Потому что они нездешние, — просто ответила она. — Их мысли, их знания, их тела — все другое. И они приносят хаос. Поэтому… — она помолчала. — Поэтому тех, кого находят у Разломов, отправляют на каторгу. В рудники Эйсвальда, где от тяжелой работы умирают за год. Или на стены Северного Тракта, строить оборонительные башни. Живыми оттуда не возвращают.

У меня похолодела спина, когда я это услышала. Тогда я впервые поняла, насколько близка была к смерти — и не только от рук разбойников в лесу. Если бы меня нашел кто-то другой, если бы меня привели в город, к властям… Меня бы ждала каторга. Или что-то похуже.

— Ты могла сдать меня в храм, — сказала я тогда, глядя на Лирани. — Или стражникам.

— Могла, — кивнула она. — Но я не стала.

— Почему?

Она посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, пронизывающим, от которого мне казалось, что она видит меня насквозь.

— Потому что я увидела твои глаза, — просто сказала она. — Не безумные глаза убийцы или беглого каторжника. Глаза девочки, которую выбросило в чужой мир и которая не понимает, что происходит. Я не могла сделать вид, что не видела этого.

Сейчас, полгода спустя, я расчесывала ее волосы, и эта сцена стала нашим ежевечерним ритуалом. В этом замке, в Леории, где я была никем — Самозванцем, Чужачкой, Другой — я нашла не просто убежище. Я нашла человека, который не смотрел на меня как на заразу.

— Знаешь, — сказала я, откладывая гребень и начиная заплетать ее волосы в косу, — я ведь не умела ничего, когда появилась здесь. Ни готовить, ни стирать, ни заплетать косы. Твоя экономка, Агнесс, чуть не выгнала меня из кухни в первый же день, когда я сказала, что не умею чистить рыбу.

Лирани тихо засмеялась — низким, грудным смехом, который я редко слышала, но который любила больше всего.

— Агнесс всех так встречает, — сказала она. — Она сурова, но справедлива. Она научила меня управляться с хозяйством, когда матушка умерла.

Я не знала, что ответить. За эти полгода я узнала многое о Лирани, но о своей семье она говорила редко и скупо, с какой-то горькой осторожностью. Я знала, что ее мать умерла от долгой болезни, когда Лирани была совсем юной. А отец, лорд д'Арвиль — был жив. И это, пожалуй, было хуже, чем если бы он погиб.

Жив, здоров и почти всегда пьян. Когда-то родовое поместье д'Арвилей процветало: земли давали хороший урожай, в конюшнях держали породистых лошадей, а замок славился своими приемами. Теперь от былого великолепия остались только пыльные портреты предков в галерее да протекающая крыша, которую нечем чинить. Лорд д'Арвиль проиграл почти все: сначала урожайные поля, потом леса, потом право на торговлю с соседями. Карты, кости, дешевое вино и сомнительные компании — вот во что ушли золото и земли. Лирани осталась одна, с титулом и долгами, с пустыми закромами и отцом, который теперь требовал только одного: чтобы она нашла себе богатого мужа и поправила положение семьи.

— Ты не обязана оставаться, — вдруг сказала она, перебивая мои мысли. — Если захочешь уйти — я не стану держать.

Я замерла. Коса почти готова, оставалось завязать ее лентой. Я взяла с туалетного столика ленту — выцветшую, голубую, застиранную до бледности, но все еще красивую. Обернула вокруг конца косы, затянула узел.

— Уйти? — переспросила я, встретившись с ее взглядом в мутном зеркале. — Куда, Лирани?

Она молчала.

— В этом мире меня ждет только каторга, — продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или смерть. Ты знаешь это лучше меня. Если я выйду за стены этого замка без твоей защиты… меня найдут. И отправят на рудники. Или к ворожеям Багрового Храма, чтобы узнать, откуда я.

Лирани вздохнула. Ее плечи опустились — я видела это даже в отражении.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной, — сказала она тихо. — Это нечестно по отношению к тебе. У меня… у нас здесь скоро может не остаться дома. Отец вчера снова приезжал из города. — Ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Он нашел кандидата. Лорда Эшворда. Вдовца, которому пятьдесят два, с тремя детьми и дурной репутацией. Но у него золотые прииски на севере. Отец сказал, что если я откажусь, он продаст последние земли и вышвырнет нас обеих на улицу. Меня — и тебя вместе со мной.

Я опустилась на колени рядом с ее скамьей, так, чтобы видеть ее лицо. В полутьме комнаты ее кожа казалась бледной, а глаза — темными и глубокими, как вода в колодце.

— Лирани, — сказала я, беря ее руки в свои. Ее пальцы были прохладными, с мозолями у основания — от перьев и бумаги, потому что она вела счета сама, экономя на писцах, и от тяжелой работы — потому что в конюшне давно не было конюха, а на кухне — повара. Только Агнесс, которая состарилась на службе у д'Арвилей, и я, которую Лирани подобрала на дороге. — Ты не держишь меня как пленницу. Ты дала мне кров, еду, одежду. Ты научила меня всему, что я знаю об этом мире. Ты рисковала ради меня. И если твой отец решит выгнать нас обеих — мы что-нибудь придумаем. Вдвоем.

Она посмотрела на меня. Ее взгляд был серьезным, изучающим — как в самую первую ночь, когда она втянула меня в карету.

— Ты правда останешься? — спросила она. — Даже если я стану женой старика с приисками и меня увезут на север?

— Если ты станешь его женой, — медленно сказала я, — то я поеду с тобой. Как служанка. Как подруга. Как кто угодно. Ты не избавишься от меня так легко.

Она слегка улыбнулась — не той широкой улыбкой, которую я иногда видела, когда она смеялась над шутками Агнесс, а той маленькой, уголками губ, которая означала настоящее тепло.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда, служанка моя, собери мне постель. Завтра рано вставать. Отец сказал, что лорд Эшворд приедет на смотрины через три дня. Надо успеть подготовить замок — хотя бы парадный зал, чтобы он не развалился у гостя на глазах.

Я улыбнулась в ответ, хотя на душе скребли кошки.

— Слушаюсь, госпожа.

Я встала и подошла к кровати — массивной конструкции из темного дерева, с высокими резными столбиками, которые когда-то поддерживали балдахин. Сейчас балдахин сняли — ткань истлела, и ее не на что было заменить. Остался только деревянный остов, да тяжелые шерстяные одеяла, которые мы застилали поверх соломенного тюфяка.

Я взбила подушку — на ней была свежая наволочка, которую мы с Агнесс постирали позавчера. Поправила простыни, расправила одеяло.

Лирани подошла к кровати, скинула домашние туфли и забралась под одеяло. Я помогла ей устроиться, укрыла до подбородка.

— Спокойной ночи, Саша, — сказала она, закрывая глаза.

— Спокойной ночи, Лирани, — ответила я.

Я задула масляную лампу — единственную в комнате, потому что свечи стоили дорого и их берегли. Тьма накрыла комнату, только тонкая полоска лунного света пробивалась через ставни.

Я вышла, прикрыв дверь, и прижалась спиной к холодной каменной стене коридора. В замке было тихо, пахло сыростью и старой древесиной. Где-то внизу, в кухне, еще возилась Агнесс — я слышала приглушенный звон посуды. А где-то в восточном крыле, наверное, уже храпел лорд д'Арвиль, вернувшийся из города в очередном угаре.

Полгода. Полгода, как я перестала быть человеком своего мира. И полгода, как стала чьей-то служанкой.

Я спустилась вниз, в маленькую комнатку рядом с кухней — мою комнату. Она была крошечной, с узкой койкой, деревянным стулом и сундуком, в котором лежала моя одежда — два платья, сшитых на заказ деревенской портнихой, поношенный плащ Лирани и пара башмаков. В углу стоял глиняный кувшин с водой.

Я села на кровать, обхватив колени руками. И позволила себе думать о том, что прятала глубоко внутри все эти месяцы.

Мой мир. Моя семья. Моя жизнь.

Я помнила улицы, залитые дождем, помнила запах кофе по утрам в студенческой столовой, помнила голос мамы, когда она звонила по вечерам. Помнила, как переписывалась с однокурсниками, как ругалась с преподавателями, как засыпала под шум города за окном.

И я никогда уже этого не увижу. Не вернусь. Даже если Разлом откроется снова — они отправят меня на каторгу. Я не могу вернуться. Я навсегда здесь.

— Ты справишься, Саша, — прошептала я в темноту. — Вы справитесь. Вдвоем.

Глава 3.

На следующее утро я проснулась от запаха каши и дыма. Сквозь щели в ставнях пробивался серый утренний свет — небо за окном было тяжелым, низким, обещало дождь к обеду.

Я быстро умылась, натянула платье — то, что попроще, для работы по дому — и поднялась наверх, чтобы разбудить Лирани. Но ее комната уже была пуста: постель аккуратно застелена, подушка взбита, а на туалетном столике стояла пустая кружка из-под воды.

Значит, она уже встала. Я спустилась в кухню.

В кухне было жарко — Агнесс разожгла очаг еще затемно, и сейчас над огнем висел закопченный котелок с кашей. Сама Агнесс, грузная седая женщина с морщинистыми руками и вечно недовольным лицом, резала черствый хлеб на деревянной доске.

Лирани сидела за длинным столом, подперев щеку рукой, и рассеянно водила пальцем по трещине в столешнице. Перед ней стояла миска с кашей, почти нетронутая.

— Доброе утро, — сказала я, садясь напротив.

— Доброе, — отозвалась она, не поднимая глаз.

Я взяла свою миску — Агнесс молча плеснула туда каши и поставила рядом ломоть хлеба. Я поблагодарила кивком. Мы с Агнесс давно научились понимать друг друга без слов.