Хелен Гуда – Жена поневоле для двух драконов (страница 11)

— Платья, — она почти улыбнулась. — Мы же не можем явиться на прием в том, в чем шторы шили. Нужно доделать подолы, подогнать по фигуре. Поможешь?

Я кивнула, и мы спустились в гостиную, где все еще лежали остатки ткани. Лирани принесла из своей комнаты два платья — одно нежно-голубое, с вышивкой по лифу, другое темно-изумрудное, с глубоким вырезом.

— Голубое для первой половины вечера, — сказала она, разложив его на диване. — Изумрудное — для танцев, если дойдет до них. Матушка говорила, что женщина должна менять наряды, чтобы оставаться загадкой.

Я взяла иголку и нитки, присела рядом. Мы работали молча — я подшивала подол голубого платья, Лирани осторожно распарывала слишком тугой шов на талии изумрудного. Тишина была не тяжелой, а скорее деловой: нас объединяла общая цель, и это было лучше любых слов.

— Знаешь, — сказала я, делая очередной стежок, — твоя мама была мудрой женщиной.

— Она была лучшей, — тихо ответила Лирани. — Она учила меня, что женщина должна быть сильной, даже когда хочется плакать. Что слезы — это роскошь, которую можно позволить себе только наедине с собой.

— Она бы тобой гордилась, — сказала я. — Ты сильная. Даже если сама этого не замечаешь.

Лирани подняла на меня взгляд, и в нем блеснула благодарность. Но ничего не сказала — только взяла иголку и продолжила шить.

Мы просидели так около часа. Платья постепенно обретали нужную форму: голубое стало сидеть идеально, подчеркивая тонкую талию и изящные плечи, а изумрудное я расшила по подолу оставшимися обрезками темно-синего бархата, создавая эффект звездного неба.

— Это красиво, — выдохнула Лирани, когда я показала ей результат. — Саша, ты волшебница.

— Я просто умею работать руками, — усмехнулась я. — В моем мире это называется «хендмейд».

— Хенд-мейд? — переспросила она, коверкая слово. — Странное имя для волшебства.

Я рассмеялась, и она улыбнулась в ответ — впервые за весь вечер.

Но я заметила: пока мы шили, Лирани то и дело бросала взгляды в окно. Сначала украдкой, будто проверяя, не смотрит ли кто на нее. Потом все откровеннее — она поворачивала голову, всматриваясь в сумерки за стеклом.

— Ты кого-то ждешь? — спросила я невинно, не поднимая глаз от шитья.

— Нет, просто… — она запнулась. — Проветриться хочется. Душно.

Я промолчала, но усмехнулась про себя. Мы обе знали, что она ищет.

Еще через полчаса она отложила платье и встала.

— Я выйду подышать, — сказала она, и голос ее звучал чуть взволнованно. — Посижу на заднем дворе. Одной надо побыть.

Я поднялась, чтобы пойти с ней, но она мягко остановила меня:

— Не надо. Я сама. Посижу немного и вернусь.

Я кивнула, хотя внутри все заиграло от любопытства. Она вышла, прикрыв за собой дверь, и я слышала, как ее шаги затихли в стороне заднего двора.

Я усмехнулась и села обратно. Что ж, если судьба решила дать Лирани шанс на встречу, не мне ему мешать. Я взяла изумрудное платье и принялась заново перешивать кружево на рукавах — к утру оно должно было сидеть безупречно.

Время тянулось медленно. За окном стемнело, в гостиной стало сумрачно, и я зажгла свечу. Шить при тусклом свете было трудно, но я упрямо продолжала — мысль о том, что завтрашний прием может стать для Лирани либо спасением, либо клеткой, гнала меня вперед.

Когда часы на камине пробили десять, я начала беспокоиться.

Она ушла уже почти два часа назад. «Подышать» — это, конечно, хорошо, но два часа? На улице совсем темно, и даже если она встретилась с Марком… Впрочем, я надеялась, что именно это и случилось, но тревога все равно кольнула сердце.

Я отложила шитье и встала, намереваясь выйти во двор, когда услышала шаги на крыльце. Дверь распахнулась, и в комнату влетела Лирани.

Она была взволнована. Вся пунцовая, сбивчиво дышала, волосы растрепались, а на шее не хватало одной ленточки, которую я пришивала к воротнику утром.

Но самое главное — ее губы. Припухшие, чуть красные, будто их целовали долго и жадно.

Я замерла с иголкой в руке.

Лирани встретилась со мной взглядом, и краска залила ее щеки еще гуще. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов.

— Ну, — сказала я, откладывая платье и скрещивая руки на груди. — И как воздух? Хороший? Свежий?

Она всхлипнула — то ли от смущения, то ли от переполнявших ее чувств — и вдруг бросилась ко мне, обняла за шею.

— Саша, — прошептала она мне в плечо. — Я… я не знаю, что делать. Я встретила его.

— Марка? — уточнила я на всякий случай.

Она кивнула, не поднимая головы.

— Он ждал меня. Он видел, как я вышла. Он… он подошел. Мы говорили. А потом… — она замялась.

— Потом ты перестала дышать? — подсказала я с улыбкой. — И он тебя поцеловал?

Она подняла голову, и глаза ее сияли. Сияли так, как описывала Агнесс. Светом, который невозможно подделать.

— Да, — выдохнула она. — И это было… Саша, это было невероятно.

Я улыбнулась, чувствуя, как у самой на душе становится тепло.

— Тогда, — сказала я, беря ее за руку, — завтра у тебя будет не просто выбор между графом и бароном. У тебя будет выбор между долгом и сердцем. И только ты можешь его сделать.

Лирани посмотрела на меня, и в ее глазах я увидела решимость, которой не было еще несколько часов назад.

— Я знаю, — сказала она твердо. — И я сделаю правильный выбор.

— Я верю, — ответила я.

И села обратно за шитье — платье само себя не доделает. А завтрашний день обещал быть очень, очень интересным.

Я отложила иголку и посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Завтра вставать рано — прием у канцлера начнется в полдень, но подготовка займет несколько часов. Лорд д'Арвиль наверняка уже составил график: когда подавать экипаж, когда являться, кому кланяться, в какой последовательности улыбаться.

— Нам нужно поспать, — сказала я, разминая затекшую спину. — Завтра тяжелый день.

Лирани кивнула, но я видела: она не уснет. Она все еще была там, на заднем дворе, в объятиях Марка. Я оставила ее перебирать в памяти каждое мгновение их встречи — это ее право. Первая любовь не терпит спешки даже в воспоминаниях.

Поднявшись в каморку, которую отвела мне Агнесс, я повалилась на жесткую койку и провалилась в сон.

Глава 7.

Утро ворвалось сквозь щели в ставнях. Я села, растирая лицо — спала всего несколько часов, но тело уже гудело от предвкушения.

Я оделась в свое единственное приличное платье — темно-серое, без кружев, без вышивки. Простое, как монашеская ряса.

Когда я спустилась на кухню, Агнесс уже хлопотала у очага. Она окинула меня взглядом и покачала головой.

— В этом ты на прием пойдешь? — спросила она с материнской укоризной. — Саша, ты же как нищенка выглядишь.

— Это все, что у меня есть, — пожала я плечами. — Я же не леди, а прислуга, так что мне такое платье подойдет по статусу. Да и удобно.

— Удобно, — фыркнула Агнесс. — Ты к канцлеру едешь, а не в огород за репой.

Тут в разговор вмешалась пришедшая Лирани. В руках она держала одно из платьев, что мы переделывали.

– Ничего не хочу слышать, но ты одеваешь это платье. Зря мы что ли его перешивали, да и покупали специально для тебя, так что не глупи, – категорично заявила девушка.

— Лирани…

— Никаких «но», — отрезала она, в точности копируя интонацию Агнесс. — Надевай. Мы теряем время.

Я посмотрела на платье в своих руках. Бархат переливался в утреннем свете, вышивка мерцала серебряными нитями. Это было не просто платье — это было произведение искусства. И Лирани отдавала его мне.

— Ты уверена? — спросила я тихо.

— Никогда не была так уверена, — ответила она и улыбнулась. — А теперь бегом наверх. Агнесс поможет тебе зашнуровать корсет, а я пока закончу с прической.

Я поднялась в свою каморку, и Агнесс зашнуровала меня в это платье так туго, что я едва могла дышать. Но когда я посмотрела в зеркало, то забыла о неудобстве.