Хелен Гуда – Жена поневоле для двух драконов (страница 10)

Она замолчала, прижала ладони к лицу и — развернувшись — выбежала из комнаты. Я слышала, как стучат ее шаги по лестнице, как хлопает дверь ее спальни на втором этаже.

В комнате повисла тишина. Лорд д'Арвиль стоял, растерянно глядя на дверь, в которую только что выбежала его дочь. Агнесс опустила глаза и принялась собирать обрезки ткани, делая вид, что ее здесь нет.

— Что это с ней? — спросил он растерянно, глядя на меня. — Я же стараюсь для нее. Для нас всех.

Я посмотрела на него — на этого пожилого, пропахшего вином человека, который, кажется, искренне не понимал, что только что сделал.

— Она испугалась, милорд, — сказала я тихо. — Встретить незнакомого человека и решить свою судьбу за один вечер — это страшно.

— Но так принято, — возразил он, но без прежней уверенности. — Все леди так выходят замуж.

— Все леди, — повторила я. — Но она — не все. Она — ваша дочь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел, бормоча что-то про "женские капризы".

Я осталась одна в гостиной, среди темно-синей красоты, которую мы создали с таким трудом, и чувствовала, как в груди разрастается холод. Завтрашний прием обещал быть не просто испытанием — он мог разбить сердце Лирани окончательно.

Я постояла в гостиной еще минуту, глядя на темно-синие складки штор, и поняла, что мне нужно чем-то занять руки. Иначе я просто начну думать — а думать сейчас было о чем, и мысли эти были одна тяжелее другой.

— Агнесс, — позвала я. — Пойдем на кухню. Нужно приготовить Лирани что-то успокаивающее. И я умираю с голоду.

Агнесс кивнула, отложила обрезки ткани, и мы вместе спустились в полуподвальное помещение, где располагалась кухня. Здесь было тесно, темно, но чисто — Агнесс, успела прибраться между делами и создать уют. В очаге тлели угли, над ними висел закопченный чайник.

— Садись,Саша, — сказала Агнесс, указывая на табурет у грубо сколоченного стола. — Я быстро управлюсь. У меня есть сушеная мята и мелисса, я заварю. Моя бабка всегда говорила, что мята — лучшее средство от сердечной тоски.

Я села, наблюдая, как ловко она управляется с огнем, как заваривает травы в глиняном кувшинчике. От пара потянуло свежестью, терпким запахом луговых трав.

— Бедная наша девочка, — вздохнула Агнесс, помешивая отвар. — Госпожа Лирани. Она же совсем дитя еще, а на нее уже столько свалилось. Матушку потеряла, отец в долгах, дом разваливается… И теперь еще это.

— Что — это? — спросила я, хотя знала ответ.

— Замужество, — Агнесс покачала головой. — Она же никого не знает, Саша. Ни графа этого, ни барона. А выходить замуж — это ж не гостей принимать. Это жизнь делить. Детей рожать. А она даже не влюблена ни разу не была, я точно знаю.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

Агнесс усмехнулась, и в усмешке этой было столько мудрой грусти, что я вдруг остро осознала: эта женщина видела здесь все. Она была свидетельницей и лучших дней этого дома, и худших.

— Когда девушка влюблена, она светится, — сказала Агнесс просто. — Она иначе дышит. Госпожа Лирани никогда не дышала иначе. Она всегда была послушной, правильной девочкой, которая делала, что велят. А любовь — она непослушная. Она приходит, когда не ждут, и рушит все планы.

Я молчала, глядя, как Агнесс разливает отвар по чашкам. Слова ее отозвались во мне чем-то знакомым. Я тоже когда-то думала, что любовь должна быть правильной. А потом поняла, что правильного в ней нет ничего.

— А теперь ее хотят выдать замуж по расчету, — продолжала Агнесс, ставя чашку передо мной. — И она пойдет. Потому что она хорошая дочь. И будет терпеть. И родит наследников. И состарится в чужом доме, ни разу не узнав, каково это — когда сердце бьется быстрее от одного взгляда.

Я взяла чашку, грея руки о теплую глину.

— Ты думаешь, это так важно? — спросила я тихо. — Любовь?

Агнесс посмотрела на меня с удивлением.

— А ты как думаешь, Саша? Ты же из другого мира. Ты не здешняя. Ты знаешь что-то, чего мы не знаем. Скажи мне — там, откуда ты пришла, женщины выходят замуж по любви?

Я задумалась. В моем мире — да, многие выходили. Но и разводились тоже многие. И страдали от одиночества. И плакали по ночам, потому что "любовь" оказалась не такой, как в книжках.

— По-разному, — ответила я честно. — Иногда по любви. Иногда по расчету. Иногда по глупости. Но знаешь, Агнесс… я думаю, что хуже всего — не иметь выбора. Когда за тебя уже всё решили.

— Вот именно, — кивнула Агнесс. — Вот именно это я и говорю.

Она протянула мне небольшую корзинку, прикрытую чистым полотенцем.

— Возьми. Тут хлеб есть, но он черствый. Сходи на задний двор, там мальчишка-лоточник у забора торгует, я видела утром. Купи свежий. И масла возьми у меня в погребе, в глиняном горшке. Отнеси госпоже Лирани. Хлеб с маслом и чай — она хоть поест, а то отощала совсем.

Я взяла корзинку и вышла во двор.

День был серый, но дождь прекратился. Воздух пах мокрой листвой и углями. Я обогнула дом и вышла к калитке, где и правда торчал худой мальчишка с лотком, накрытым холстиной.

— Свежий хлеб, госпожа! — затараторил он. — Только из печи! Белый, ржаной, с тмином!

Я купила буханку — теплую, еще пахнущую печью, и сунула ее в корзинку. Уже собиралась вернуться, как вдруг краем глаза заметила движение.

На соседней улице, у водостока, стоял Марк.

Он просто стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел в сторону нашего дома. В руках он держал яблоко, надкусывал его, но жевал рассеянно, будто мысли его были заняты совсем не едой.

Он не увидел меня — я стояла в тени навеса, и он смотрел выше, на окна второго этажа. На окна, за которыми была комната Лирани.

Я замерла, наблюдая за ним. Он простоял так еще минуту, потом вздохнул, отбросил огрызок и пошел прочь, сунув руки в карманы.

Я смотрела ему вслед, и в груди у меня теплело. Агнесс сказала, что Лирани никогда не была влюблена. Но, может быть, всё только начиналось?

Я вернулась на кухню, взяла у Агнесс горшочек с маслом, положила всё в корзинку и поднялась на второй этаж.

Лирани сидела на кровати, сжавшись в комок. Она не плакала — просто смотрела в стену пустыми глазами. Платье ее было смято, волосы растрепались.

— Я принесла чай, — сказала я тихо, присаживаясь рядом. — И хлеб с маслом. Поешь.

— Я не голодна, — ответила она безжизненно.

— Ты должна есть, — я поставила корзинку на тумбочку. — Завтра важный день.

— Завтра меня продадут, — поправила она, и в голосе ее не было злости. Только усталость.

Я помолчала, а потом сказала то, что вертелось на языке с момента, как я увидела Марка у водостока.

— Я вышла за хлебом на задний двор. И видела Марка.

Лирани вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— Он стоял на соседней улице и смотрел на наш дом. На твои окна.

— Зачем ты мне это говоришь? — голос ее дрогнул.

— Потому что, — сказала я тихо, — он не просто так там стоял. Он ждал. Высматривал. Он хочет тебя увидеть.

Лирани повернулась ко мне, и в глазах ее стояли слезы — другие, не те, что раньше. В них было что-то похожее на надежду.

— И что мне это дает? — спросила она шепотом. — Завтра я должна выбрать между графом и бароном. А Марк… он простой мастеровой. У него нет титула. Нет земель. Нет денег.

— У него есть сердце, — сказала я. — И он на тебя смотрит так, как ни один граф на тебя не посмотрит.

Лирани закрыла глаза, и по щеке ее скатилась слеза.

— Что же мне делать, Саша? — спросила она. — Я не знаю. Я совсем не знаю.

Я взяла ее за руку.

— Не знаю. Но, может быть, завтра ты пойдешь на прием, посмотришь на этих наследников, а потом… потом решишь сама. Не за отца. Не за долги. А сама.

Она сжала мою руку в ответ.

— Ты правда думаешь, что у меня есть выбор?

— Правда, — сказала я твердо.

Лирани сидела молча, сжимая мою руку, и я чувствовала, как ее пальцы постепенно перестают дрожать. Она сделала глубокий вдох, потом еще один — и вдруг отпустила мою руку, вытерла слезы тыльной стороной ладони и посмотрела на меня с решимостью, которой я в ней еще не видела.

— Ты права, — сказала она тверже, чем я ожидала. — Завтра я хотя бы посмотрю на них. А сегодня… сегодня у нас есть работа.

— Работа? — переспросила я.