Хелен Гуда – Попаданка для конунга (страница 13)

Я глубоко вдохнула, запах болезни заполнил легкие.

— Не знаю, — сказала я честно, поднимая на Хельгу взгляд. В ее глазах мелькнуло разочарование, готовое смениться холодным презрением. — Но… я могу попытаться. Мне нужны травы. Не те, что дают от жара. Другие. Те, что… очищают. И комната должна проветриваться, этот спертый воздух ему только вредит. И… чистая вода. Много воды.

Я говорила, опираясь на смутные ощущения, на крохи знаний из глубины этой чуждой мне памяти и на простейшую логику: снижать температуру, выводить токсины, поддерживать силы. Это был прыжок в неизвестность. Но это было действие.

Хельга изучала меня несколько долгих секунд. Потом резко кивнула.

— Скажешь, что нужно. Герда поможет. Я пришлю Ингрид, она у меня с травами управляется. Попробуй.

Я кивнула, и в этот момент что-то внутри переключилось. Страх, неуверенность, осознание собственной беспомощности — все это отступило, уступив место ясной холодной решимости. Пока я могла что-то делать, я была не просто обузой. Я была нужна.

— Герда, — повернулась я к девушке, — нужно открыть окно. Хоть на щель. И принести свежей воды, не из этого кувшина. Из колодца. И много чистых тряпиц.

Герда, не задавая лишних вопросов, тут же бросилась исполнять. Она рванула к окну, с силой отодвинула деревянную задвижку и приоткрыла промасленную кожу. В комнату ворвалась струя холодного ночного воздуха, смешавшись с тяжелым духотным жаром. Торвальд на ложе вздрогнул, его дыхание на секунду сорвалось, но он не проснулся.

Пока Герда выбегала за водой, я осталась наедине с больным. Я села на краешек ложа, положила руку ему на лоб, уже машинально отслеживая пульсацию в его висках. Мои пальцы сами потянулись к его запястьям, нащупывая пульс. Частый, нитевидный. Сердце работало на износ.

«Очистить. Охладить. Напоить», — твердила я себе как мантру. Я откинула простыню до пояса, обнажив мощную, но сейчас болезненно впалую грудную клетку. В свете углей я разглядела то, чего раньше не заметила: едва заметную сеточку темных прожилок под кожей в районе ключиц. Не синяки, а скорее… тени. Как будто что-то темное пыталось просочиться наружу.

Мои руки снова зашевелились сами. Я взяла почти остывшую тряпицу, смочила ее в остатках воды из кувшина и начала обтирать его грудь, шею, руки. Не просто протирая, а совершая медленные, уверенные движения от сердца к периферии, как будто пытаясь согнать жар к конечностям. Я не знала, откуда во мне этот навык, но он был здесь, глубоко в мышечной памяти.

Вернулась Герда, запыхавшаяся, с полным ведром колодезной воды и охапкой чистого грубого полотна.

— Ингрид идет, — выдохнула она.

Через мгновение в дверь вошла пожилая женщина, которую я мельком видела за ткацким станком. Ингрид. У нее было суровое, изрезанное морщинами лицо. И пронзительные светлые глаза, которые мгновенно все оценили. Она несла в руках плетеную корзину, откуда доносился сильный, сложный запах сухих растений.

— Хельга сказала, нужны травы для очищения, — без предисловий произнесла она, ставя корзину рядом со мной. — Что именно?

Я заглянула внутрь. Мой взгляд скользил по знакомым и незнакомым пучкам, и снова это странное знание поднялось из глубин. Пальцы сами потянулись к нескольким из них.

— Корень лопуха, — сказала я почти беззвучно, поднимая толстый темный корешок. — Он вытягивает дурное. И… лист березы, свежий, для отвара. И ягоды можжевельника. Немного. Для очищения крови.

Ингрид пристально смотрела на меня, ее взгляд был тяжелым, изучающим.

— Мудро, — наконец произнесла она, и в ее голосе прозвучало что-то вроде уважения. — Но корень нужно долго томить. У нас есть готовый отвар зверобоя и золототысячника. Сильный. Выгонит любую хворь, если она от земли или воды.

Я колебалась. Зверобой я знала — противовоспалительное, антисептик. В моем мире его использовали. Но «выгонит любую хворь» звучало слишком по-шамански.

— Давайте оба, — решила я. — Сначала легкий отвар из березы и можжевельника, чтобы напоить. Потом, когда жар немного спадет… более сильный.

Ингрид кивнула, и между нами будто щелкнуло понимание. Мы стали соратницами в одной битве. Она принялась быстро и ловко отмерять нужное количество трав в отдельный горшок, который Герда уже поставила на тлеющие угли, раздувая их мехами.

Я же вернулась к Торвальду. Я смочила свежую тряпицу в ледяной колодезной воде, отжала и положила ему на лоб. Другой, также смоченной, продолжала обтирать руки, обращая особое внимание на ладони и запястья, где пульс был особенно явственным. Каждое движение было сосредоточенным, почти ритуальным. Я не думала о том, кто он. Я думала о том, чтобы сбить этот адский жар, который пожирал его изнутри.

— Торвальд, — прошептала я, наклоняясь так близко, что чувствовала его горячее прерывистое дыхание на своем лице. — Слышишь? Тебе нужно пить. Нужно бороться.

В ответ он лишь глухо застонал, и его веки задрожали, но не открылись. Он что-то забормотал невнятное, бессвязное, но мне стало страшно, что это его последние слова перед кончиной. Я обернулась к Ингрид.

— Отвар. Быстрее.

Пока отвар томился, наполняя комнату горьковатым, но чистым запахом, я с помощью Герды попыталась приподнять Торвальда и дать ему несколько глотков простой воды. Это было мучительно трудно. Он был тяжелым, безвольным, вода просто вытекала из уголков рта. Но нам удалось влить немного. Казалось, он даже часть проглотил.

Наконец отвар из березы и можжевельника был готов. Ингрид процедила его в глиняную чашку. Жидкость была светло-янтарной, почти прозрачной, с терпким хвойно-древесным ароматом.

— Давай, — сказала старуха, подавая мне чашку. — По капле. Чтобы не захлебнулся.

Я снова устроилась у изголовья, приподняла его голову, которая безжизненно откинулась мне на руку. Герда держала чашку. Я осторожно разжала его челюсти и начала вливать по несколько капель за раз, массируя ему горло, чтобы спровоцировать глотательный рефлекс. Прошла вечность. Чашка опустела наполовину.

Мы ждали. Минута. Две. Сначала ничего. Потом его дыхание, казалось, стало чуть глубже. Не таким поверхностным. И — о боги! — на его лбу, под прохладной тряпицей, выступили первые крошечные капельки пота. Не испарина от жара, а настоящая влага.

— Смотри, — ахнула Герда, указывая на его лицо.

Я смахнула тряпицу. Да, пот. Жар не спал, но его однородная, сухая, адская пелена была нарушена. Тело начало отвечать. Начинало бороться.

Ингрид молча наблюдала, и на ее суровом лице появилось что-то вроде удовлетворения.

— Руки помнят, — тихо сказала она, и это эхом отозвалось словам Хельги.

Я выдохнула, чувствуя, как дрожь, которую я до этого сдерживала, подкатывает к коленям. Это был лишь первый крошечный шаг. До выздоровления еще далеко. До ответов еще дальше.

Это была долгая, лишенная счета ночь и еще два дня, похожих на один сплошной туманный бой.

Я почти не покидала маленькой комнаты. Мир сузился до тлеющих углей, запаха трав и хриплого дыхания Торвальда. Ингрид стала моей правой рукой, молчаливой и безотказной. Она научила меня готовить более сложные отвары, показала, как правильно делать припарки из разваренных корней лопуха, чтобы «вытянуть жар и хворобу к коже». Мы сменяли компрессы на его лбу и груди каждые несколько часов, чередуя прохладные обтирания колодезной водой с более теплыми, пропитанными отваром ромашки и шалфея для расслабления мышц.

Основной задачей стало поить его. Сначала это были лишь крохи: отвар тысячелистника для снижения жара, легкий настой шиповника для сил. Потом, когда он начал сглатывать чуть увереннее, я ввела крепкий бульон, который Герда приносила из кухни. Наваристый, жирный, сваренный на костях. Я вливала его по чайной ложке, терпеливо, иногда по полчаса сидя у его изголовья, пока не убеждалась, что хоть немного питательного попало внутрь.

Физически я делала всё, что могла: массировала его онемевшие конечности, чтобы не застаивалась кровь, переворачивала с боку на бок, чтобы не образовались пролежни. Я почти не спала, дремала урывками, сидя на жесткой табуретке, прислушиваясь к каждому изменению в его дыхании. Усталость была ватной и всепоглощающей, но она перекрывалась странной, почти животной сосредоточенностью. Он стал моей миссией, моим доказательством себе и другим, что я здесь не просто так.

На исходе второго дня произошло важное: жар наконец дрогнул. Он не спал резко, а словно отступил, оставив после себя изможденную, но уже не пылающую оболочку. Торвальд начал потеть по-настоящему — проливным прочищающим потом. Мы с Ингрид меняли на нем промокшие рубахи и простыни, и под ними открывалась бледная, но уже без той зловещей синевы под кожей плоть. Темные «тени» у ключиц побледнели, почти исчезли.

И вот утром третьего дня в комнате, кроме меня, Герды и Ингрид, была Хельга. Она стояла у окна, молчаливая и недвижимая, как каменный идол, наблюдая, как я заканчиваю очередное обтирание. Воздух был чистым, горьким от трав, но уже без смертельной тяжести. Торвальд лежал спокойнее, его грудь равномерно поднималась и опускалась.

И вдруг его веки дрогнули. Не так, как прежде, в бреду. Сознательно. Медленно, с трудом, но они приподнялись.

Я замерла с мокрой тряпицей в руке. Герда ахнула. Ингрид перестала перебирать травы. Хельга медленно повернулась от окна.