Хелен Гуда – Попаданка для конунга (страница 12)

Когда мы вышли из бани, прохладный вечерний воздух показался почти диким после жаркой парной. Герда, уже одетая, потянула меня к себе.

— Пошли, а то еще ужин пропустим.

Мы вошли в главный дом, неся с собой запах березового веника, пара и трав. После бани мир казался четче, краски ярче, а усталость в теле сменилась приятной расслабленностью. В большой горнице уже собирались на ужин. Воздух был густ от аромата тушеной баранины с кореньями и темного ржаного хлеба.

Хельга сидела во главе стола, прямая и невозмутимая, как всегда. Рядом с ней пустое место Харальда. Он, видимо, еще не вернулся. Герда, не теряя времени, усадила меня на скамью рядом с собой и тут же, не дожидаясь, пока все рассядутся, обратилась к матери:

— Матушка, а ты только посмотри на мои волосы. Она в бане… — глаза Герды блестели, как у ребенка, который нашел диковинный камушек. — Взяла травы, сама смешала, отвар для волос приготовила. Говорит, для блеска и мягкости.

Несколько женщин, сидевших напротив, с любопытством подняли взгляды. Хельга медленно отложила ложку.

— И что же? — спросила она, и ее взгляд, тяжелый и оценивающий, упал на меня.

— Да вот, потрогай, — Герда, не смущаясь, схватила прядь своих волос и протянула матери. — Гладкие ведь, да? И пахнут… лугом.

Хельга, к моему удивлению, не отстранилась, не сделала замечание, не одернула дочь. Она протянула руку, взял прядь между пальцев, потерла, оценивая текстуру, потом поднесла к лицу, вдыхая запах. Ее жест был не материнским, а скорее… ремесленным. Как оценивают качество пряжи или выделанной кожи.

— Гм, — произнесла она, наконец, отпуская волосы. Ее проницательный взгляд впился в меня. — Значит, ты и в травах разбираешься.

В ее тоне не было вопроса. Было утверждение. И оно заставило меня внутренне съежиться.

— Я… не разбираюсь, — поспешно выпалила я, чувствуя, как жар бани сменяется внутренним холодком. Последнее, чего мне хотелось, — это новых ожиданий, новой ответственности. — Просто… наверное, раньше делала. Вот и вспомнилось. Как с ткацким станком. Руки сами.

Хельга медленно кивнула, ее взгляд не отпускал меня. В ее глазах мелькнула та же мысль, что и утром у станка: расчет, оценка потенциальной полезности.

— Руки помнят больше, чем голова, — сказала она четко, отчеканивая каждое слово. — Это верно. И если руки помнят травы… значит, они могут и сейчас тебе пригодиться.

Она отломила кусок хлеба, обмакнула его в общую миску с мясом, и разговор, казалось, был исчерпан. Но смысл ее слов повис в воздухе, тяжелый и недвусмысленный. «Пригодится». Не для себя. Для усадьбы. Для ее дома.

— Ешь, — сказала женщина, глядя на мою заминку. — У меня к тебе будет дело. Потом.

После ужина, когда миски были собраны и женщины начали расходиться по своим делам, Хельга кивнула мне. Ее взгляд был красноречивее любых слов. Я встала, чувствуя, как в животе холодно сжимается. «Дело». То самое, о котором она сказала.

— Я с вами, — тут же вскочила Герда, почти прилипнув ко мне. Ее лицо было серьезным, без обычной лучезарной улыбки. Она, видимо, знала, куда мы идем.

Хельга не стала возражать, лишь коротко мотнула головой и двинулась вглубь дома, прочь от шумной горницы и тепла очага. Мы шли по узкому, слабо освещенному коридору, мимо запертых дверей и кладовых. Воздух становился прохладнее, пахло старой древесиной, пылью и… чем-то еще. Слабым, но отчетливым запахом пота, боли и сушеных трав.

Хельга остановилась у низкой массивной двери в самом конце коридора. Она обернулась, и ее взгляд скользнул сначала по Герде, потом задержался на мне.

— Не пугайся, он живой, — сказала она, и мне уже стало страшно именно от этого предупреждения.

Она толкнула дверь. Комната была маленькой, с одним узким окном, затянутым промасленной кожей. Воздух здесь был густым и спертым. В углу тлели угли в небольшой жаровне, давая скудное тепло и слабый свет. И на низкой широкой постели из шкур и грубого полотна лежал мужчина.

Он был без сознания. Его лицо, осунувшееся и покрытое испариной, казалось восковым в полумраке. Его волосы слиплись на лбу. Он дышал неровно, прерывисто, и время от времени его тело вздрагивало, словно его колотило от холода. Под тонкой шерстяной простыней угадывались очертания крупного, но сейчас очень ослабленного тела.

Я замерла на пороге.

— Он ранен? — тихо спросила я, не отрывая взгляда от его лица.

— Нет, — ответила Хельга, подходя к ложу. Ее движения были резкими, но в них читалась странная сдержанная нежность. Она поправила простыню на его плече. — Харальд привез его. Подобрал на берегу, когда с обходом земель ездил. Он не просыпается. Только вот так… горит и бормочет.

Она повернулась ко мне. В свете углей ее лицо казалось вырезанным из темного камня.

— Вот ты мне и скажи, — произнесла она медленно, вкладывая в каждое слово весь груз своей тревоги и ожидания. — Болен ли он? И выживет ли?

Ее вопрос повис в тишине комнаты, нарушаемой только хриплым дыханием незнакомца. Герда притихла за моей спиной, ее рука невольно сжала край моего платья.

Я подошла ближе. Запах стал отчетливее: жар, сухая кожа, сладковатый, неприятный запах лихорадки. И еще что-то… горьковатое, травяное. На тумбе у ложа стояла глиняная кружка с остатками какого-то отвара и влажная тряпица.

Мои ноги сами понесли меня к постели. Я не знала, что делать. Не знала, как лечить. Но я опустилась на колени рядом с ложем, как будто так и должно было быть.

Осторожно, почти не дыша, я прикоснулась к его лбу. Кожа была сухой и обжигающе горячей. Пульс на шее, когда я нащупала его пальцами, бился часто и неровно, как у загнанной птицы.

— Воды, — тихо сказала я, и Герда тут же метнулась к кувшину в углу.

Я взяла влажную тряпицу, начала осторожно протирать его виски, шею. Движения были плавными, уверенными. Не моя уверенность. Уверенность этих рук, этой мышечной памяти, которая сейчас говорила громче любого голоса разума.

Потом я потянулась к кружке, поднесла ее к носу, втянула запах. Полынь, тысячелистник… что-то еще, горькое, знакомое. Стандартный отвар от жара. Но он явно не помогал.

Я отставила кружку и снова приложила ладонь к его лбу, а затем к щекам. Жар был сухим, без испарины, что казалось мне странным. В моем мире, в моей прошлой жизни я не раз болела с высокой температурой. Помнила, как тело обливалось потом, как знобило. Здесь же было иначе: он горел изнутри, словно раскаленный камень, завернутый в сухую кожу.

«Простуда? Грипп?» — лихорадочно перебирала я скудные познания. Но при простуде обычно был кашель, насморк. Он же просто лежал, погруженный в глухой безмолвный бой. Я осторожно откинула простыню ниже, осматривая его руки, плечи. На коже не было сыпи, лишь бледность и та сухость. Мне пришлось напрячь все силы, чтобы перевернуть его на бок с помощью Герды, поддержавшей его неподвижное тело. На спине тоже не было видимых ран, только напряженные мышцы.

— Дышал ли он ртом? Хрипел? — спросила я у Хельги, уже по привычке проверяя признаки пневмонии, которые я когда-то вычитала в интернете, ухаживая за собой во время очередного сезонного вируса.

Хельга покачала головой.

— Нет. Дышит тихо, но… тяжело. Как будто ему не хватает воздуха, даже когда он не двигается.

Это не сходилось. Я снова наклонилась, прислушалась к его дыханию, положив ухо к груди. Хрипов не было, но ритм был сбитым. И снова этот горьковатый, не травяной, а скорее… металлический привкус в воздухе рядом с ним.

— Его имя? — спросила я, отрываясь. Мне нужно было как-то обозначить его в голове, перестать видеть просто больного. Это помогало думать.

Хельга молчала секунду, ее взгляд скользнул по лицу мужчины.

— Торвальд. Названый сын нашего ярла Хроальда.

Названый сын. Значит, не родной, но близкий, почти как свой. Этим объяснялась ее скрытая тревога и то, что его укрыли здесь, в глубине дома, а не в общем зале.

— Как он оказался на берегу? Что делал? — тихо спросила я, уже догадываясь об ответе.

— Никто не знает, — жестко сказала Хельга. — Харальд нашел его одного. Лежал у кромки воды, как выброшенный штормом. Почему он был там один, что делал… это нужно узнать. Поэтому ему нужно прийти в себя. И рассказать.

Ее слова висели в воздухе, тяжелые, как свинец. Это была не просто просьба вылечить человека. Это был приказ добыть информацию, жизненно важную для безопасности усадьбы и, возможно, для самого Харальда. На меня снова смотрели не как на странную гостью, а как на инструмент. Единственный, что был под рукой.

Хельга шагнула ближе, ее тень накрыла и меня, и лежащего Торвальда.

— Ты можешь ему помочь? — спросила она. Вопрос звучал не как просьба о милосердии, а как требование отчета о возможностях ресурса.

Я посмотрела на свои руки, лежавшие на груди Торвальда. Они чувствовали его жар, неровный стук сердца под ребрами. Я не была врачом. Я была оболочкой с обрывками чужой памяти и своими доморощенными познаниями из эпохи антибиотиков и парацетамола. Здесь, в этом мире, все это было бесполезно.

Но я смотрела на его лицо, искаженное внутренней болью, на сжатые кулаки, на тихий непрекращающийся бой. Я чувствовала на себе взгляд Хельги — жесткий, ожидающий. И взгляд Герды, полный надежды и страха.

Отказаться — значило признать свою бесполезность. А бесполезных здесь, похоже, не держали.