Хелен Гуда – Истинная троих.Таверна для попаданки (страница 30)

— Не придётся, — буркнул Роберт. Он подошёл к столу и начал пальцем водить по пыли, чертя какие-то схемы. — Если ехать завтра на рассвете на аэростате, значит, пункт назначения — столица. Путь займёт около дня. У нас есть ночь. Рауль, тебе нужно рассказать Ясине всё. Всё, что может пригодиться: имена, связи, тайные ходы, ритуалы, кто друг, кто враг, а кто просто ждёт, куда ветер подует. Эрнан, Гастон — собираем им дорожный набор. Неброская, но тёплая одежда. Еда в дорогу. Деньги, но не много, чтобы не привлекать внимания. И оружие. Скрытое.

Он говорил, и дом вокруг нас снова оживал, но уже по-другому. Не как таверна, а как штаб перед решающим сражением. Страх отступил, уступив место деловитой, тревожной готовности.

Я смотрела на них — на своих Истинных. На нашу странную, неровную семью, которая вмиг сплотилась перед лицом бури. И чувствовала, как в глубине души, под слоем леденящего страха перед неизвестностью, теплится маленькое, упрямое пламя.

Мы не знали, что покажет Камень. Мы не знали, что ждёт нас во дворце. Но мы знали одно — в эту змеиную яму мы идём не в одиночку. И как бы ни были изощрены игры королевского двора, у них не было того, что было у нас. Этого зала, пахнущего хлебом и дымом. Этой яростной, грубой преданности. Этого тихого, расчётливого ума. И этого старого, доброго сердца.

И мы вернёмся. Мы должны были вернуться. Потому что это был наш дом. И ни одна королева, ни один магический камень не могли отнять его у нас.

Глава 12.

Холодный рассвет застал нас у дверей таверны. Экипаж, как и обещала королева, уже ждал: неприметная, но дорогая карета с затемнёнными стёклами и четверо стражников в простой, но отличной кольчуге. Их лица были каменными масками. Ни слова приветствия, ни взгляда в нашу сторону — только отлаженные, безличные движения, когда они приняли наши скромные сумки и помогли нам разместиться. Дверца захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Гастон, Эрнан и Роберт стояли на пороге таверны, трое тёмных силуэтов на фоне угасающих звёзд. Я поймала взгляд Эрнана — в нём бушевала безмолвная буря, — и отвернулась, чтобы не расплакаться. Смотреть было невыносимо.

Дорога к платформе аэростатов пролетела в гробовой тишине. Я смотрела в окно на просыпающийся городок, на дымки из труб, на первых торговцев. Всё казалось незнакомым и чужим, будто я уже покинула его. Рауль сидел напротив, неподвижный, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в те воспоминания о дворце, которые теперь предстояло ворошить.

Сама платформа поразила масштабом. Гигантские деревянные мачты, канаты толщиной в руку, и над всем этим — три огромных сигарообразных аэростата, их оболочки из просмоленной кожи и плотного шёлка мерно покачивались в вышине. Воздух пах смолой, маслом и озоном.

Нас проводили к ближайшему судну. Там, у сходней, в окружении свиты из двух телохранителей в серых одеяниях и ещё нескольких стражников, стояла она. Королева. В простом, но безупречно сшитом дорожном платье цвета охры, без короны, лишь с тонкой серебряной диадемой в тёмных волосах. Её глаза нашли меня, а затем — фигуру Рауля за моим плечом. На её строгих, бесстрастных губах дрогнул уголок и расплылась медленная, довольная улыбка. Улыбка хищницы, чей расчёт оправдался.

— Ясина. И… сын мой. — Её голос был гладким, как шёлк на лезвии. — Рада, что вы сделали практичный выбор. Поднимайтесь. Мы отправляемся немедленно.

На борту царила напряжённая дисциплина. Нас провели по узкой палубе, мимо матросов, избегавших смотреть в глаза, и вниз по крутой лестнице в глубину корпуса. Нашу каюту нельзя было назвать каютой. Это была маленькая, но роскошная клетка. Деревянные панели тёмного дерева, две узкие, но мягко застеленные койки, малый столик, привинченный к полу, и одно круглое окошко-иллюминатор, через которое лился холодный утренний свет. Дверь снаружи закрылась с тихим, но уверенным щелчком замка. Мы были не столько гостями, сколько почётными пленниками.

Едва затихли шаги за дверью, Рауль сбросил дорожный плащ на койку и провёл рукой по лицу.

— Практичный выбор, — повторил он слова матери без интонации. — Для неё это означало: «ты поступила предсказуемо и привела мне самое удобное средство давления».

Я села на край своей койки, чувствуя, как отступившее было напряжение накатывает с новой силой. Гул становился ощутимым сквозь обшивку, судно с глухим рокотом оторвалось от земли. Моё сердце совершило болезненный кувырок.

— Она знала, что я выберу тебя, — сказала я тихо. — Ещё вчера, когда говорила «одного из твоих Истинных». Она уже тогда смотрела на тебя. Как на ключ.

— Да, — коротко бросил Рауль. Он подошёл к иллюминатору, глядя на удаляющуюся землю. — Она всегда на несколько шагов впереди. Игра в шахматы, где фигуры — живые люди. — Он обернулся, прислонившись спиной к прочному стеклу. — А теперь, пока нас не позвали, нужно думать. Первый вопрос, от которого зависит всё остальное: кто донёс?

Тишина в каюте стала густой, наполненной гулом двигателей и тяжестью этого вопроса. Я перебрала в уме все лица, все случайные встречи. И, как и прежде, мысль неизбежно возвращалась к одному человеку.

— Жак, — произнесла я вслух, и это имя повисло в воздухе ядовитым облаком. — Сидел, пил, рассказывал байки. И… кажется слышал то, что не предназначалось для его ушей.

Рауль медленно кивнул, его лицо стало мрачным.

— Я тоже подумал на него. Но это слишком очевидно.

– Порой не стоит искать то, чего нет и то что очевидно и есть истина, – прошептала я, сжимая руки на коленях. — А он… он мог слышать. Помнишь, тогда, вечером, мы все сидели за ужином после его ухода. Мы были… расслаблены. Говорили.

— Больше некому, – кивнул Рауль. – Гастону я доверяю, как и остальным. Они скорее жизнь за тебя отдадут, чем напишут донос.

Чувство тошноты подкатило к горлу. Такая простая, глупая ошибка. Ощущение безопасности, которое мы построили, оказалось миражом. Его разрушил один седой старик с хитрой улыбкой.

— Значит, это моя вина, — выдохнула я. — Наша вина. Мы были недостаточно осторожны.

— Нет, — резко сказал Рауль, оттолкнувшись от иллюминатора. — Это не вина, это — урок. Дворец и вся королевство — это одно большое ухо. Никакие стены, даже в нашей таверне, не могут скрыть такую правду вечно. Мать рано или поздно узнала бы. Жак просто ускорил процесс. Для матери ты — диковинка, возможный ресурс или угроза. Для остальных ты — объект изучения, возможно, артефакт. Их методы… могут отличаться.

В его голосе прозвучала тревожная нота, от которой по спине побежали мурашки.

— Что будем делать? — спросила я, пытаясь скрыть панику в голосе.

Рауль сел рядом, его плечо почти касалось моего. Он снова стал тем стратегом, которым был вчера в таверне.

— Первое: играть в покорность. Мать любит ощущение контроля. Второе: на встрече с Камнем — никаких попыток скрыться или солгать. Он, скорее всего, почувствует ложь. Будь собой. Той, кто ты есть. Странной, другой, но не враждебной. Третье: я буду твоим переводчиком. Не с языка, его ты знаешь, а с языка намёков, жестов, пауз и недосказанностей. Доверься мне в этом. И последнее… — Он наклонился ближе, и его шёпот стал едва слышен под рокот двигателей. — Мы ищем слабое звено. Среди придворных, среди стражников, среди слуг. Не все довольны правлением матери или всевластиемее совета. Нам нужен союзник. Хотя бы один.

Я кивнула, впитывая его слова. Страх не ушёл, но он превратился в холодную, острую решимость. За иллюминатором проплывали редкие облака, а далеко внизу уже растекались другие земли, чужие и незнакомые. Мы летели навстречу самой большой опасности в этой жизни.

Но мы летели вместе. И у нас был план. Хрупкий, как паутина, но всё же план.

— Хорошо, — сказала я, встречая его взгляд. — Будем играть. Но по нашим правилам. Насколько это возможно.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда столица предстала перед нами с высоты птичьего полета. Не белокаменная сказка из романов, а суровый, скученный муравейник из серого камня и тёмной черепицы. В центре него, возвышалась крепость. С воздуха она казалась просто массивной, угрюмой скалой. Ни башенок, ни позолоты, лишь суровые зубцы стен и узкие, словно бойницы, окна.

«Не дворец, а цитадель», — подумала я. Обитель не монарха, а военачальника, который больше всего на свете боится не внешних врагов, а собственных подданных.

Аэростат с глухим гулом опустился на внутренний плац, обнесённый высокими стенами. Воздух здесь пах не озоном и смолой, а пылью, конским навозом и холодным камнем. Едва сходни коснулись земли, как к ним чётким строем подошли стражники в латах, начищенных до блеска. Не было никакой торжественной встречи, музыки или толпы. Была лишь безупречная, безличная эффективность.