Хелен Гуда – Истинная троих.Таверна для попаданки (страница 27)

Я подняла на них глаза, боясь увидеть ужас, насмешку, недоверие. Но увидела только ошеломленную концентрацию. Они слушали. Не перебивая. Как слушали когда-то мои первые, неуклюжие объяснения про дрожжи и картофель.

— Я не знаю, как это произошло. Я работала в музее, привезли артефакты с раскопок, я прикоснулась к одному из них и “бах” и вот я здесь в пустыне, умирающая от жажды. И Гастон… — я кивнула в его сторону, — нашел меня. Принес сюда. А потом… потом появились вы. И эта таверна. И этот суп. И этот кисель.

— Ты говоришь, будто рассказываешь старинные легенды, но мы верим тебе, — медленно произнес Роберт. В его голосе не было сомнения. Был анализ. — Но ты здесь. Ты настоящая. Твои руки, которые шьют занавески. Твой смех. Твой кисель, который не получается ни у кого другого.

— Оттого он и не получается, — сорвалось у меня с горькой усмешкой. — Потому что рецепт — из моего мира. Как и картофельные дольки. И многое другое, что я принесла на вашу кухню. Я не гений. Я просто… помню то, что там считалось обычным.

— И твой страх? — тихо спросил Эрнан. Его голос был низким, вибрирующим. — Ты боялась, что мы… что мы сочтем тебя ведьмой? Или призраком? Или сбежим?

— Да, — прошептала я. — Боялась. Вы стали мне очень дороги, вы стали мне… семьей. А я была среди вас с этой огромной ложью. Я не могла больше. Не хотела. Семья не строится на лжи.

Рауль вдруг громко выдохнул и провел рукой по лицу.

— Песчаные монстры меня побери, — пробормотал он. — Вот это да. Я-то думал, ты волнуешься, что у нас не хватит денег на пеленки. А тут… целые миры, – он посмотрел на меня, и в его глазах, к моему изумлению, вспыхнул знакомый азарт. — Значит, в твоем мире нет песчаных монстров размером с телегу?

— Нет, — улыбнулась я сквозь подступающие слезы.

— А магии? Вообще?

— Вообще. Там все работает по другим законам. Законам… ну, как паровой котел у королевы. Только сложнее.

— И ты… ты просто взяла и перенеслась?

— Похоже на то, – развела я руками.

Гастон хрюкнул.

— Всегда знал, что ты странная. Слишком умная для своего возраста, но при этом с грустными глазами. Теперь понятно почему. Носила в себе целую вселенную.

Его слова не звучали осуждением. Скорее, завершением давнего внутреннего спора.

— И что теперь? — спросил Роберт практично. — Ты хочешь вернуться?

Этот вопрос повис в воздухе, острый и холодный, как лезвие. Я обвела взглядом стол, заваленный нашей едой, эти лица, ставшие мне роднее любого пейзажа из прошлой жизни, эти стены, которые мы вместе штукатурили и белили.

— Нет, — сказала я твердо, и в этом слове была вся правда, зрелая и тяжелая, как спелый плод. — Там меня не ждал никто. Там не было ничего, что стоило бы называть домом. А здесь… здесь есть все. Здесь есть вы. И эта таверна. И мое дело. Я не хочу назад. Я хочу вперед. С вами. Если вы… — голос внезапно дрогнул, — если вы все еще хотите меня. Зная правду.

Эрнан первым сдвинул стул. Он не встал, просто протянул руку через стол, и его ладонь, шершавая и теплая, накрыла мою.

— Ты — наша странность, — сказал он просто.

— Наша необъяснимая удача. Ты думала, мы позволим тебе уйти? – Рауль засмеялся, коротко и раскатисто. — Хозяйка, да ты нам теперь ценнее втрое! Ты же ходячая энциклопедия забытых рецептов и, я подозреваю, еще неизвестно каких полезных штук, — Он подмигнул, но в его шутке сквозила абсолютная, непоколебимая серьезность.

— Никуда мы тебя не отпустим, – Роберт кивнул, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки. — Ты — часть механизма, — процитировал он мои же слова, сказанные когда-то. — Самая важная шестеренка. Без тебя все развалится. Мир, из которого ты пришла, пусть остается там. Наш мир — здесь.

И тогда ко мне наконец пришли слезы. Не истеричные, а тихие, облегчающие. Они текли по моим щекам, оставляя следы. Я смеялась сквозь них, сжимая руку Эрнана и глядя на своих мужей — растерянных, ошеломленных, но непоколебимых. Гастон поднял свой кубок.

— Ну что ж, — проворчал он, но в его глазах светилось глубокое понимание. — За новоселье. И за новую правду. И за нашу общую, невероятно странную судьбу. Пейте, ешьте и нечего реветь, хозяйка. Ты теперь навеки с нами.

Мы выпили. Вино было темным, пряным и сладким. Как будущее, которое внезапно, после долгого страха, стало наконец по-настоящему нашим. Общим. Настоящим.

Правда была сказана. Стена пала. И под ее обломками не было пустоты. Там был крепкий, выложенный общим трудом фундамент. Дома. И нашей новой, невероятной жизни. Вот только мы не знали, что за светлой полосой сразу же идет темная и она уже была на пороге.

Глава 11.

Следующие две недели стали самым безмятежным временем в моей жизни — в любой из моих жизней.

Я просыпалась с рассветом, и первое, что я чувствовала, — это тепло. Не точечное, а окружающее. Рука Рауля, тяжело лежащая на моем бедре. Дыхание Роберта, ровное и глубокое, у меня в затылке, либо спина Эрнана, прижатая к моей спине, — живая, надежная стена. Мы спали, как щенки в одной корзине, и в этом не было тесноты, было ощущение нерушимого кольца. Я осторожно выбиралась, чтобы не разбудить их, и шла на кухню, где уже гудел, как довольный зверь, огромный очаг, растопленный Гастоном.

Таверна жила своей насыщенной, громкой жизнью. Слава о «странных и диковинных яствах» разнеслась по всему оазису и дальше. Каждый вечер за дубовыми столами яблоку негде было упасть. Купцы из дальних краев специально сворачивали с караванных путей, чтобы попробовать «ту самую жареную картошку с трюфельным соусом» или «воздушные пончики с вишневым желе». Звук смеха, звон кубков, аплодисменты Гастону, выносящему из кухни очередной шедевр — эта музыка стала саундтреком моего счастья.

Я не просто наблюдала. Я была в самой гуще. Консультировала Гастона по новым рецептам — теперь уже не таясь, а с воодушевлением делясь обрывками знаний:

– А помнишь, я говорила про майонез? Давай попробуем сделать его с местными травами.

Шила новые скатерти из плотной, добротной ткани, которые не боялись пролитого вина. Вела учет припасов с помощью усовершенствованной мной же системы записей, чем вызывала одобрительное хмыканье Роберта. А по вечерам, когда последний гость уходил, мы впятером — я, мои мужья и Гастон — сидели в опустевшем зале при свечах. Они расспрашивали о моем мире. Об «железных птицах», о «говорящих коробках», о городах, устремленных в облака. И я рассказывала, и это было уже не исповедью, а дарением. Я видела, как в их глазах зажигается любопытство не к чуду, а кмоемупрошлому, как части меня. Рауль фантазировал, как применил бы «двигатель внутреннего сгорания»и мечтал поездить на настоящем автомобиле. Роберт с профессиональным интересом допытывался о принципах бухгалтерского учета в «том мире». Эрнан же молча слушал, и в его тишине я чувствовала глубочайшее принятие. Я была для них не ведьмой и не призраком. Я была Ясиной. Их Ясиной.

Мы смеялись без устали. Глупо, заразительно, от души. Дразнили друг друга, вспоминали нелепые моменты первых дней нашей общей жизни. Я ловила на себе их взгляды — теплые, полные нежности и скрытого огня — и чувствовала, как внутри расцветает что-то прочное и солнечное. Это была не эйфория, а глубокая, укореняющаяся радость. Я пустила корни. И почва была плодородной и надежной.

Даже открытие нового аэропорта для аэростатов в нашем оазисе, грандиозное событие для всего региона, казалось мне лишь поводом для нового праздника и, конечно, увеличения потока гостей. Мы с Гастоном разработали специальное «воздушное» меню: легкие закуски в съедобных корзиночках, прохладительные напитки с мятой и цитрусом. В день открытия таверна была забита до отказа. Воздух гудел от оживленных разговоров о будущей торговле, новых маршрутах, прогрессе. Я, вытирая руки о фартук, с улыбкой наблюдала за этим столпотворением, чувствуя гордость соучастника.

Именно в этот момент, сквозь общий гомон, ворвался новый звук — нарастающий, глухой гул, не похожий на шум толпы. Он исходил снаружи, с неба. Разговоры стихли. Все, как один, устремились к окнам и высыпали на улицу.

Над оазисом, медленно и величаво, словно лебедь на пруду судьбы, опускалась не просто аэростатная яхта. Это был корабль. Огромный, из темного полированного дерева и матового металла, с громадными рубиновыми стеклами гондолы и гербом на борту — скрещенные скипетр и ключ, увенчанные короной. Знак, который знал каждый ребенок в королевстве.

Королевский аэростат.

Он приземлился на новом поле аэропорта с непринужденной грацией, не оставляющей сомнений в мастерстве экипажа. Через несколько минут по главной улице оазиса, рассекая толпу, как клинок шелковую ткань, проследовала небольшая, но невероятно импозантная процессия. Впереди шли гвардейцы в латах цвета штормового неба. За ними — две придворные дамы. А в центре…