Хелен Гуда – Истинная троих.Таверна для попаданки (страница 25)

Перед тем как сомкнуть глаза, я еще раз подумала о его голосе, полном заботы, и об их смущенных, искренних признаниях. «Наша общая», — сказал он. И в этих словах не было ничего пугающего. Была ответственность. И, как ни странно, тепло.

Я уснула с этой мыслью и с легкой улыбкой на губах.

Глава 10.

Следующие дни текли плавно, словно река после бури, нашедшая свое русло. В таверне царила не суета, а размеренная, кипучая работа. Стук молотка и скрип пилы стали фоновой музыкой нашей жизни — уверенной, созидательной.

Ремонт действительно подходил к концу. Стены, еще недавно унылые и обшарпанные, теперь стояли ровные и гладкие, готовые принять побелку. Я помогала, чем могла: подносила инструменты, подавала кружки с водой, когда мужчины, сняв рубашки, трудились в поту. Особенно запомнился день, когда устанавливали новую балку в главном зале. Старая, подгнившая, угрожала обрушением. Эрнана, рука которого уже почти зажила, Роберт и Рауль, перебрасываясь короткими, понятными только им репликами, водрузили тяжелое, пахнущее смолой бревно на место. Когда оно легло с глухим, уверенным стуком, Эрнан, стоя на лесах, обернулся, поймал мой взгляд и подмигнул. Просто, быстро. Но в этом жесте читалось: «Смотри, что мы можем вместе». И сердце ответило тихим, радостным стуком.

Но моей настоящей крепостью, местом, где я чувствовала себя не помощницей, а творцом, стала кухня в союзе с кладовой старика Гастона. Мы устроили там целый штаб по внедрению «земных» новаций.

– Странно ты его готовить удумала, — ворчал Гастон, вертя в руках неказистый клубень, будто подозревая в нем диверсию. Это был аналог земного картофеля, который я так же и называла, не утруждая себя запоминанием местных названий. — У нас его скотине дают, потому что на камень похож. И запаха никакого.

— Но если его нарезать, сбрызнуть маслом, посыпать этими душистыми травами с вашего огорода и запечь до хрустящей корочки… — загоралась я, и глаза у меня, наверное, блестели, как у фанатика.

Гастон фыркал, но брал нож. Его старые, узловатые пальцы танцевали с лезвием, превращая картофелину в идеальные ломтики.

– Ну, показывай свое мастерство, — говорил его взгляд. Через час кухню заполнил божественный, дразнящий аромат. Гастон, пренебрегая приличиями, схватил с противня обжигающе горячий ломтик, сунул в рот и зажмурился. Жевал долго, сосредоточенно. Потом кивнул. Один раз. Скупо. Это было высшее признание.

Так на свет появилось наше новое меню. Тонкие лепешки из местной муки, которые я научилась раскатывать тоньше, начиняя их тушеными грибами с луком и ароматными травами. Густой, бархатистый суп-пюре из картофеля и кореньев, который Рауль, ложка за ложкой уничтожая целую миску, окрестил «пищей для восстановления сил». А моей любимой победой стал ягодный кисель. Местные ягоды были кислыми, и варили из них нечто невразумительное. Я показала, как растереть их с ложечкой густого меда, а для загущения использовать крахмал из корней особого папоротника, который Гастон знал, но никогда не использовал таким образом. Когда я разливала по чашкам густой, рубиновый, дрожащий кисель, на кухне воцарилась благоговейная тишина. Роберт, обычно сдержанный, попробовал, и на его суровом лице расплылась медленная, по-настоящему светлая улыбка.

– На вкус как… как будто лето в ложке осталось, — сказал он смущенно, и эти простые слова прозвучали для меня лучше любой похвалы.

Их забота, настоящая, не показная, жила в мелочах. Она не требовала слов, она просто была.

Однажды утром на моем привычном месте у кухонного стола я обнаружила аккуратно сложенную мягкую подушечку, сшитую из старого, но выстиранного до мягкости сукна.

– Чтоб не затекало, — бросил Рауль, не отрываясь от заточки своего огромного ножа, будто речь шла о погоде.

Роберт, заметив, как я в раздумьях смотрю на верхнюю полку в кладовой, молча приносил лестницу, ставил ее, крепко придерживал одной рукой и стоял на страже, пока я копошилась с банками. Его ладонь, лежащая на перекладине рядом с моей ногой, была молчаливым, но абсолютно надежным обещанием: «Не упадешь».

А Эрнан… Его забота была самой тихой и самой зоркой. Теперь, когда его руки касались моей кожи — будь то нежный массаж уставшей спины или просто объятие перед сном, — его пальцы внимательно, как карту, исследовали знакомую территорию. Он искал не страсть, а следы усталости, или не приведи боги, новые синяки. Он ничего не спрашивал вслух, но его прикосновения были безмолвным диалогом: «Все хорошо? Ничего не болит?». И однажды, когда я, встав на цыпочки, с трудом пыталась накинуть тяжелую новую штору на карниз в очередной почти отремонтированной гостевой комнате, он просто подошел сзади. Беззвучно взял ткань из моих рук, легко водрузил ее на место, а потом обвил меня руками, прижал к своей груди и, губами коснувшись виска, прошептал: «

– Тяжелое — это наша доля. Твоя — придумывать, куда эту штору вешать.

И я рассмеялась, оборачиваясь и целуя его в уголок твердого, улыбающегося рта.

Вечерами мы все чаще собирались не среди разобранных вещей, а в почти готовом главном зале таверны. За длинным, грубо сколоченным, но уже отшлифованным столом мы ели при свете масляных ламп. Гастон, примостившись в углу, ворчал, что его святыню-кухню захватили варвары со странными идеями, но свою порцию нового супа или лепешки уплетал первым и дочиста. Рауль оживлялся, рассказывая какие-то байки, которые мне кажется выдумывал на ходу, Роберт вставлял меткие, точные ремарки, а Эрнан сидел рядом со мной. Его ладонь лежала на моем колене — тяжелая, теплая, якорь, который удерживал меня в этой точке времени и пространства, в этой новой, строящейся на моих глазах реальности.

Однажды, вернувшись после проветривания постельного белья, я застала на кухне Роберта и Рауля. Они мыли гору посуды. Большие, сильные мужчины, с непривычной осторожностью перемывавшие миски и котлы. Увидев мое удивление, они не смутились. Рауль лишь мотнул головой в сторону стола, где стояла чашка с моей долей киселя.

– За военную хитрость, хозяйка, — сказал он, и в его глазах мелькнула искорка. — И за то, что не боишься экспериментировать.

Я взяла чашку, и по мне разлилось тепло — не жгучее, как страсть, а ровное, глубокое, как тепло от старого, добротного очага. Я поняла. Я была частью этого механизма. Частью их мира. Со своим умением, своей «странностью», которая теперь становилась нашей общей маленькой силой.

Ремонт таверны был почти завершен. Оставались последние штрихи: побелить потолки, развесить сшитые мной занавески, расставить по полкам посуду, которую старик Гастон достал из каких-то закромов. Воздух пах не пылью и плесенью, а свежей древесиной, известкой и сушеными травами, которые я развесила пучками у большой печи.

И засыпая вечером, прислушиваясь к разноголосому, но уже такому знакомому дыханию вокруг — к мерному храпу Рауля, спокойному ритму Эрнана, тихому сопению Роберта, — я думала, что наша жизнь складывается, как этот дом и что надо мне сказать им кто я. Отчего-то я была уверена, что это знание мне не навредит. А сказать я хотела потому что не терпела лжи и лукавства. Не хотела я строить семью, пусть и такую нестандартную на ней.

Последние мазки извести, последний занавес, повешенный на медную штангу. Последняя кружка, вымытая до скрипа и поставленная на полку. Мы стояли посреди главного зала таверны, и тишина вокруг была не пустой, а полной, насыщенной, как созревший плод. Запах свежей древесины, побелки и сушеного чабреца витал в воздухе, смешиваясь с ароматом праздничного ужина, доносящимся с кухни.

Стол, наш большой, грубый, собранный Раулем и Робертом, ломился под тяжестью яств. Здесь было все, чем мы гордились за эти недели: золотистые, хрустящие картофельные дольки Гастона, целая гора лепешек с грибной начинкой, дымящаяся похлебка, пахнущая дымком и травами, и, как венец, мой рубиновый кисель, дрожащий в большом фаянсовом кувшине. Лампы, отполированные до блеска, бросали теплый, живой свет на новые стены, на смущенно-торжественные лица мужчин.

Гастон, облаченный в чистую рубаху, восседал во главе стола с видом верховного судьи, но в его глазах светилась непривычная мягкость. Роберт сидел прямо, его крупные ладони лежали на столешнице, будто обнимая ее. Рауль наливал в деревянные кубки темное, пряное вино, открытое специально для этого вечера. А Эрнан сидел рядом со мной. Его нога касалась моей под столом, маленькая точка контакта, постоянная, как пульс.

Таверна была готова. Наш дом был готов. И мое сердце, тихо стучавшее все эти дни под грудой невысказанного, наконец забилось в такт с этим готовым миром. Пора.