Хелен Гуда – Истинная троих.Таверна для попаданки (страница 24)

Его большие ладони обхватили мою грудь, и я выгнулась навстречу этому прикосновению, как растение к солнцу. Большие пальцы провели по соскам, уже твердым и болезненно чувствительным, и тихий, сдавленный стон вырвался из моей груди. Это было не просто прикосновение — это был язык, на котором он говорил с моей плотью, и мое тело понимало его без перевода.

Я сама потянулась к нему, прижимаясь животом к его мощному, напряженному телу, чувствуя, как его твердая, горячая плоть упирается в меня, пульсируя в такт бешеному ритму сердца. Мои руки скользили по его спине, читая историю его жизни, высеченную в шрамах. Я целовала один из них, старый и белый, у самого плеча, чувствуя под губами неровность кожи, и он вздрогнул — но не от боли. Это была дрожь иного свойства. Я боялась причинить ему вред, но, кажется, в этот миг сама рана была лишь частью его, частью этой неистовой силы, что вырвалась на свободу.

— Эрнан, — прошептала я его имя, когда его губы вновь нашли мои, и этот поцелуй был глубже, отчаяннее, полнее. — Вода… остынет.

— Пусть, — прошептал он в мой рот, и в этом слове была вся вселенная. Его поцелуй заглушил любые другие мысли. Его руки соскользнули с моих бедер, сильные пальцы впились в плоть, приподнимая меня, прижимая еще ближе. А потом одна ладонь, влажная и уверенная, скользнула между моих ног, и мир взорвался в миллиарде искр.

Я вскрикнула, вцепившись ему в плечи, чувствуя, как ноги теряют опору. Его прикосновение было не просто умелым — оно было знающим. Он помнил каждый мой вздох, каждый содрогающийся мускул с прошлой ночи, и теперь использовал это знание, чтобы довести до исступления. Его пальцы двигались с гипнотической, неумолимой настойчивостью, находя такие глубины чувствительности, о которых я и не подозревала. Это была пытка и блаженство, от которого темнело в глазах.

Мы падали в эту бездну вместе, теряя границы, стыд, время. Я отвечала ему с той же дикой нежностью, лаская его, целуя каждый шрам, каждый изгиб мускула, слушая, как его сердце колотится в груди — яростный барабанный бой, сливающийся с гулом в моих ушах.

Прошлое с его ранами и неловкостью сгорело дотла в этом пламени. Будущее не существовало. Было только Настоящее — ослепительно яркое, кричащее каждой клеткой, абсолютное. Мир, в котором не было ничего, кроме него. Кроме нас. Кроме этого неостановимого, всепоглощающего падения в самое сердце желания.

Вода остыла, остыли и мы, вернувшись из бурного вихря в тихую заводь усталости и нежности. Лежать, прижавшись к его груди, слушая, как сердце его стучит все медленнее и ровнее, было сладкой пыткой. Я знала, что пора двигаться. Что рана на его руке, забытая в пылу страсти, ждет ухода.

Я осторожно приподнялась, чувствуя, как его руки нехотя ослабляют объятие.

— Мне нужно перевязать тебе руку, — тихо сказала я, с трудом отыскивая свой голос. — Все тут стало… мокрым. И твоя повязка, наверное, тоже.

Слово «мокрое» заставило краску хлынуть мне в щеки. Я отвернулась, начиная собирать с каменного пола разбросанную одежду. Мое платье безнадежно промокло и помялось, но надевать было больше нечего. Я натянула его на влажную кожу, чувствуя, как тяжелая, холодная ткань неприятно липнет к телу. Каждый шорох ткани казался мне невероятно громким, а тишина за стенами купальни — зловещей.

— Они все… они же поймут, — пробормотала я, не глядя на Эрнана, завязывая на себе шнуровку дрожащими пальцами. — Что мы тут… что мы не только мылись.

Стоило мне это выговорить, как смущение накрыло с новой силой. Рауль и Роберт… Они же знали. Они специально отправили его сюда. Теперь они услышат, как мы выходим, увидят наши мокрые волосы, мое раскрасневшееся лицо…

Крепкие, теплые руки легли мне на плечи. Эрнан мягко развернул меня к себе. Его глаза уже не пылали диким огнем, но в них теплилась глубокая, спокойная нежность.

— Ясинка, — произнес он низко, и мое имя на его языке прозвучало как ласка. — Успокойся. Здесь нет ничего, чего следовало бы стыдиться. Ты моя жена. Я твой муж. То, что происходит между нами, касается только нас. А Рауль и Роберт… Они мужчины и тоже твои мужья. Они все понимают.

— Но… — начала я. — Никаких «но», — он наклонился и поцеловал меня в лоб, коротко и твердо. — И перестань так ерзать. Дай я помогу.

Он ловко, одной здоровой рукой, поправил сползшее с моего плеча платье и затянул шнуровку туже, чем это могла бы сделать я со своими дрожащими пальцами. Его уверенность действовала на меня умиротворяюще. Я вздохнула и кивнула.

Повязка на его руке действительно промокла. Я аккуратно размотала бинт, стараясь не смотреть на его обнаженную грудь, чтобы снова не потерять голову. Рана выглядела чистой, края начали стягиваться. Я взяла из сумки одну из баночек с мазью — ту, что пахла ромашкой и календулой — и нежными движениями втерла ее в кожу вокруг раны, а затем наложила свежую, сухую повязку. Мои пальцы запомнили это движение еще со вчерашнего вечера, и теперь работа шла быстрее.

— Готово, — сказала я, завязывая последний узел. — Старайся сильно не дергать.

— Постараюсь, — он усмехнулся, и в его глазах мелькнула искорка, напоминающая о том, как «старался» он только что. Я шлепнула его по здоровому плечу, стараясь сохранять строгость, но сама не удержалась от улыбки.

Мы вышли из купальни в прохладный воздух дома. В коридоре было тихо, но я все равно чувствовала на себе незримые взгляды. Эрнан, напротив, шел спокойно и уверенно, как будто вышел просто прогуляться.

— Иди, отдохни, — сказал он, его голос снова стал мягким. — Я пойду к Роберту и Раулю. Надо обсудить планы на день.

Мне очень хотелось предложить пойти с ним, но усталость валила с ног, да и мысль о том, чтобы сейчас встретиться с остальными, была невыносима. Я лишь кивнула.

— Хорошо. Только… будь осторожен с рукой.

— Обещаю, — он улыбнулся, наклонился и еще раз поцеловал меня, на этот раз в уголок губ. Легко, мимолетно. —Поспи.

Он развернулся и зашагал в сторону кухни, его широкие плечи скрылись за поворотом коридора. Я вздохнула с облегчением и отправилась в свою комнату.

И тут я вспомнила. Сумку с травами и мазями. Я оставила ее в купальне. Ну конечно, я же хотела взять оттуда мазь для своих синяков.

Неохотно, проклиная свою рассеянность, я повернулась и поплелась обратки. Подойдя к тяжелой двери купальни, я уже собиралась толкнуть ее, когда до меня донеслись голоса. Не из купальни, а из-за приоткрытой двери кухни, которая была в самом конце коридора. Голоса звучали напряженно, на повышенных тонах. И среди них явственно выделялся низкий, хриплый от сдержанной ярости голос Эрнана.

Я замерла, не решаясь войти в купальню. Мне не хотелось подслушивать, но ноги будто приросли к полу.

— …И что это, простите, было? — резал воздух голос Эрнана. Звучало так, будто он с трудом сдерживается. — Я только что видел! На бедрах. Синяки. Ясные, свежие. Вы что, с диким зверем обращались?

Последовало невнятное бормотание, в котором я различила смущенные голоса Рауля и Роберта. Эрнан не дал им договорить.

— Она хрупкая! Вы же понимаете? Ей нужно время, привыкнуть… к нам, ко всему. Надо держать себя в руках. Или вы хотите, чтобы она нас боялась?

— Мы не хотели причинить ей боль, Эрн, — донесся голос Роберта, тихий и виноватый. — Просто… мы не думали. Это все было так… ново. Так сладко.

— Да, — подхватил Рауль, и в его голосе слышалось неподдельное изумление. — Клянусь, мы и не знали, что это может быть настолько… приятно. Что с женой так… Я не знаю, как объяснить.

Наступила короткая пауза. Я прижала ладонь ко рту, чувствуя, как по щекам разливается жар. Не от стыда. От чего-то теплого и щемящего, что подкатило к горлу.

— Я знаю, — наконец произнес Эрнан, и гнев в его голосе растаял, сменившись усталой снисходительностью. — Я сам… я сам едва сдерживался. Но мы должны быть осторожнее. Она наша. Наша общая. И мы должны заботиться о ней, а не оставлять синяки. Понятно?

— Понятно, — почти хором ответили двое других.

Я больше не могла слушать. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, я отступила от двери, проскользнула в купальню, схватила забытую сумку и так же тихо ретировалась.

В своей комнате я прислонилась к закрытой двери, держа сумку в руках. Сердце бешено колотилось. Стыд и смущение ушли без следа. Их место заняло странное, сладкое, согревающее изнутри чувство. Его слова о синяках… Он заметил. Он заступился за меня. А их признания… «Не думали, что это так сладко». «Невероятно».

Я не смогла сдержать улыбку. Широкаю, глупую, счастливую улыбку, которую не видит никто, кроме стен моей комнаты. Медленно, все еще улыбаясь, я отнесла сумку в угол, сбросила мокрое платье и завернулась в сухое, грубое одеяло. Усталость накрыла меня волной, но теперь это была приятная, мирная усталость.