Хайдарали Усманов – Два мира. Чужак (страница 7)

— Она женщина.

Кан посмотрел на него.

— И что?

Немного подумав, Пак коротко пожал плечами.

— Ничего.

Через полгода именно Со Ён и стала единственным человеком, которому Пак позволял осматривать старый шрам возле глаза. Она не спрашивала, больно ли. Просто знала. Когда погода менялась, она оставляла у него возле постели горячий отвар. Пак делал вид, что не замечает. Однажды она сказала:

— Выпей.

— Не хочу.

— Выпей.

— Горький.

— Поэтому и выпей.

Пак посмотрел на чашу. Потом на неё.

— Ты командир?

— Нет.

— Тогда почему приказываешь?

— Потому что ты ведёшь себя как ребёнок.

Пак выпил. После этого они больше никогда не спорили о лекарстве. Со Ён тоже была частью этой крепости. И, пожалуй, больше остальных понимала цену человеческой близости. Потому что каждый день ей приходилось прикасаться к людям, которых остальные уже боялись. Она знала, у кого старый перелом. У кого язва. У кого бессонница. У кого болит спина после ночных дежурств. Кто просыпается от кошмаров. Кто боится темноты. Кто боится тумана. И кто делает вид, что не боится. Она знала даже то, о чём солдаты предпочитали не говорить. Например, что Кан Чжин по ночам иногда просыпался от старого кашля. Что Пак почти не видел снов после потери глаза. Что Мун иногда забывал поесть, если всю ночь стоял возле колокола. Что Хан Му никогда не спал дольше четырёх часов. И что молодой солдат Чхве Ён-су, которому было всего девятнадцать, каждую ночь прятал под подушкой деревянную фигурку лошади. Она никогда не спрашивала зачем. Она просто знала. У каждого здесь было что-то своё. Маленькое. Смешное. Бесполезное. Но именно такие вещи напоминали им, что они ещё люди. Хан Му был, пожалуй, единственным, кто почти никогда не участвовал в этих маленьких разговорах. Он приходил. Работал. Ел. Тренировался. Спал. И снова работал. Но крепость знала его лучше, чем он думал. Все знали, что он любит сладкий рис. Все знали, что он терпеть не может имбирь. Все знали, что зимой у него болит правое колено. И все знали, что он каждую осень чинит крышу храма лично, хотя его никто об этом не просит. Однажды молодой солдат спросил:

— Зачем?

Хан ответил:

— Потому что течёт.

— Можно попросить плотника.

— Можно.

— Тогда почему не просишь?

Хан посмотрел на крышу.

— Потому что плотник плохо работает.

Молодой солдат рассмеялся.

— А ты хорошо?

— Лучше.

На следующий день молодой солдат увидел Хана на крыше. Тогда он молча принёс ему инструменты. Хан ничего не сказал. Только протянул руку. С тех пор они ремонтировали крышу вместе. Так появилась ещё одна связь. Без обещаний. Без благодарности. Просто потому, что один человек однажды принёс другому молоток. С Муном всё было иначе. Он был старше всех. Настолько старше, что некоторые молодые солдаты даже забывали, что когда-то он тоже был молодым. Но Мун помнил. Помнил слишком многое. Он знал имена тех, чьи таблички уже почти невозможно было прочитать. Помнил, кто погиб в первый год. Кто во второй. Кто не вернулся после зимнего патруля. Кто умер от тумана. Кто погиб от зверя. Кто просто не проснулся утром. Поэтому молодые иногда приходили к нему вечером. Не потому, что хотели услышать страшные истории. Наоборот. Им хотелось услышать обычные.

— Каким был Пак, когда был молодым?

Мун усмехался.

— Глупым.

— А Кан?

— Ещё глупее.

— А ты?

Старик долго смотрел на них.

— Я был… красивым.

Все смеялись.

— Не верим.

— Это потому, что вы видите меня старым.

И в такие вечера даже Кан иногда приходил к колокольной башне. Садился у двери. Пил чай. И слушал. Мун рассказывал истории. Пак спорил. Со Ён поправляла его. Хан Му молчал. Молодые смеялись. А снаружи лежали чёрные горы. И несколько часов крепость снова становилась просто домом. Самым близким человеком Кана Чжина, однако, был не Пак. Это была Со Ён. Не потому, что между ними существовала любовь. По крайней мере, никто никогда не говорил об этом. Они просто слишком хорошо знали друг друга. Она знала, когда Кан устал. Он знал, когда она боится. Она понимала по одному взгляду, что он собирается отправить кого-то в карантин. Он видел по тому, как она держит чашку, насколько тяжёлым был её день. После каждого прорыва они разговаривали наедине. Всегда. Кан закрывал дверь лекарской. Садился. И спрашивал:

— Сколько?

Со Ён не спрашивала, что он имеет в виду.

— Трое.

— Точно?

— Нет.

Кан кивал.

— Кто?

Она называла имена. Иногда Кан молчал. Иногда закрывал глаза. Но однажды он спросил:

— Ты уверена?

Со Ён долго смотрела на него.

— Нет.

— Тогда почему?

— Потому что, если я ошибусь в одну сторону, погибнет один человек.

Она сделала паузу.

— Если ошибусь в другую — могут погибнуть десятки.

Кан смотрел в окно. За ним лежал туман.

— Ненавижу эту работу.

— Я тоже.

— Тогда почему ты здесь?

Со Ён не ответила сразу. Потом сказала:

— Потому что, если я уйду, вам станет хуже.

Кан тихо усмехнулся.

— Это очень плохая причина.

— Знаю.