Хайдарали Усманов – Два мира. Чужак (страница 8)

И больше они не разговаривали. Пак и Хан Му почти не ладили. Именно поэтому они были близки. Пак считал Хана слишком молчаливым. Хан считал Пака слишком шумным. Пак любил выпить. Хан не пил. Пак любил спорить. Хан не спорил. Пак считал, что любой вопрос можно решить разговором. Хан считал, что некоторые вопросы решаются только мечом. Но когда Пак получил ранение во время очередного прорыва, именно Хан нёс его через весь двор. Не Со Ён. Не Кан. А именно Хан. Пак тогда был без сознания. И когда пришёл в себя, первое, что увидел, был Хан.

— Ты меня тащил?

— Да.

— Почему?

— Ты был тяжёлый.

Пак хрипло засмеялся.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Пак закрыл глаза.

— Спасибо.

Хан уже собирался уйти.

— Хан.

Старик остановился.

— Спасибо.

Хан кивнул. И вышел. После этого они снова почти не разговаривали. Но каждый раз, когда начинался бой, Пак инстинктивно становился рядом с Ханом. А Хан всегда прикрывал его левую сторону. Ту, которую Пак больше не видел. Молодые солдаты тоже постепенно становились частью этой странной семьи. Ён-су был самым младшим. Его прислали сюда против воли. Он постоянно говорил, что хочет вернуться домой. В первый месяц — каждый день. Во второй — через день. Через полгода перестал. Он был плохим стрелком. Хорошим бегуном. Плохо держал строй. Зато умел готовить. Поэтому повар его любил. Пак — нет.

— Ты опять опоздал.

— На десяток вздохов.

— На войне десяток вздохов — это жизнь. И даже не одна…

— Но сейчас не война.

Пак посмотрел на север.

— Здесь всегда война.

Ён-су сначала не понял. Потом понял. И больше не опаздывал. Однажды зимой Ён-су заболел. Ничего серьёзного. Простуда. Но три дня он лежал в лазарете. Пак каждый вечер приходил и садился рядом. Ничего не говорил. Просто сидел. На третий день Ён-су спросил:

— Вы переживали?

— Нет.

— Тогда зачем приходили?

— Проверить, не притворяешься ли.

— Я болею.

— Именно поэтому.

Ён-су улыбнулся.

— Вы мне как отец.

Пак замер. Очень ненадолго. Но замер.

— Не говори глупостей.

— Почему?

— Я слишком стар для этой работы.

Ён-су засмеялся. Пак тоже. А вечером, когда молодой солдат уснул, Пак ещё долго сидел рядом. Потом тихо сказал:

— Не смей умирать раньше меня.

Никто его не услышал. Кроме Со Ён. Она стояла в дверях. И ничего не сказала. Так крепость постепенно связывала людей друг с другом. Не дружбой. Это слово было слишком маленьким. Здесь люди становились чем-то вроде родни. Но родни странной. Они могли ненавидеть друг друга. Могли спорить. Могли неделями не разговаривать. Могли знать все недостатки друг друга. И всё равно ночью, когда раздавался колокол, они без приказа занимали свои места. Потому что каждый знал: Пак прикроет его спину. Хан удержит левый фланг. Со Ён вытащит стрелу из груди. Кан не позволит никому открыть ворота. Мун услышит то, чего не слышат остальные. А молодой Ён-су, каким бы неуклюжим он ни был, всё равно прибежит туда, где его товарищам нужна помощь. Это было важнее любых клятв. Поэтому существовал один обычай, о котором никогда не писали в официальных книгах. Перед каждой большой тревогой Кан Чжин проходил по стене. Не для проверки. Не для доклада. Просто проходил. Останавливался возле каждого поста. Кивал одному. Похлопывал другого по плечу. Поправлял ремень третьему. Иногда говорил:

— Холодно?

— Да.

— Потерпи.

И шёл дальше. У Пака он всегда задерживался дольше. У Хана — ненадолго. У молодых — почти всегда. Потому что молодые особенно нуждались в этом. Им нужно было знать, что командир видит их. Что они не просто номера в списке. Что если они погибнут, кто-то запомнит их лица. А потом однажды ночью Мун услышал колокол. Не удар. Дыхание. Он проснулся ещё до того, как звук раздался. Сел на кровати. Несколько мгновений слушал. Ветер. Тишина. Скрип дерева. И ещё что-то. Где-то далеко. Очень далеко. Тяжёлый звук. Будто камень двигался по камню. Мун поднялся. Подошёл к окну. Северная сторона была скрыта туманом. Старик смотрел на него долго. Потом взял молот. Поднялся на башню. Внизу крепость ещё спала. Мун ударил один раз. Колокол загудел. Второй. Люди начали просыпаться. Третий. Кан Чжин уже выходил из дома. Четвёртый. Зажглись фонари. Пятый. Пак Сон застегнул нагрудник. Шестой. Со Ён закрыла двери лазарета. Седьмой. Хан Му взял меч. Восьмой. Молодые солдаты выбежали во двор. Мун поднял руку. И замер. Девятый удар так и не прозвучал. Вместо него из тумана донёсся голос. Человеческий. Совсем близко.

— Кан Чжин…

Командир застыл. Пак медленно повернул голову к нему. Со Ён вышла из лазарета. Хан Му положил руку на рукоять меча. И никто не сказал ни слова. Потому что голос повторил:

— Кан Чжин…

На этот раз из-за северной стены. И старый командир узнал его. Не сразу. Но узнал. Голос принадлежал человеку, который умер двадцать лет назад. Его младшему брату. Пак посмотрел на Кана.

— Не отвечай.

Кан молчал. Голос снова позвал:

— Старший брат…

Со Ён уже стояла рядом. Не касаясь его. Просто рядом. Пак сжал рукоять меча. Хан Му сделал один шаг вперёд. А Мун смотрел с башни вниз. И впервые за сорок два года старик не знал, что именно должен означать следующий удар колокола. Потому что за стеной стоял кто-то, кто знал их. Знал их имена. Знал их голоса. Знал их прошлое. И теперь знал, кого именно нужно позвать, чтобы они сами открыли ему ворота. Кан Чжин медленно поднял руку.

— Никому не двигаться.

Голос за стеной засмеялся. И в этом смехе на одно короткое мгновение каждому из них послышалось что-то знакомое. Кому-то — голос матери. Кому-то — погибшего товарища. Кому-то — ребёнка. Кому-то — самого себя. И тогда все поняли главное. Демоническая сторона наконец научилась не просто приходить к ним. Она научилась именно узнавать их. А значит, теперь она могла использовать против них не только когти и клыки. Она могла использовать то, что держало их вместе. Именно поэтому в ту ночь никто не ушёл со стены. Ни Кан. Ни Пак. Ни Со Ён. Ни Хан. Ни Мун. Ни один из молодых. Потому что они слишком хорошо знали друг друга. И потому что каждый понимал, что, если один из них сейчас поддастся голосу из тумана, остальные должны будут остановить его. Даже если он будет просить. Даже если плакать. Даже если называть их по имени. Даже если перед ними окажется лицо человека, которого они любили. Потому что на границе любовь не освобождала от долга. Она делала долг тяжелее. И именно поэтому они стояли рядом. Не потому, что были уверены друг в друге. А потому, что каждый из них знал: если однажды он сам перестанет быть собой, тот, кто стоит рядом, не позволит ему уйти за стену.

……….

У крепости была своя память. Не та, которую записывали в государственные книги. В официальных документах всё выглядело просто. Год основания. Количество солдат. Расход зерна. Число стрел. Ремонт стен. Смена начальников. Количество отражённых нападений. Погибшие. Пропавшие. Всё аккуратно. Всё коротко. Всё безлико. Но настоящая история заставы никогда не помещалась в отчёты. Она жила в трещинах старых стен. В выщербленных ступенях. В зарубках на балках. В именах, которые старики произносили перед сном. В чаше, которую каждый год ставили перед одной и той же каменной табличкой. В привычках людей. И особенно — в том, чего они никогда не делали. Не свистели после заката. Не оставляли открытой северную дверь. Не сидели спиной к туману. Не спрашивали, кто стучит в ворота после полуночи. И никогда не говорили:

“В этот раз всё будет спокойно.”

Потому что именно так когда-то начиналась самая страшная зима. Двадцать семь лет назад Кан Чжин впервые увидел крепость. Тогда она казалась ему огромной. Теперь он понимал, насколько она была маленькой. Но память человека умеет увеличивать прошлое. Когда тебе двадцать пять, любая каменная стена кажется крепостью. Любая гора — неприступной. Любой старик — мудрым. Любая смерть — далёкой. Кан приехал сюда весной. С ним было сорок человек. Молодые. Глупые. Громкие. Они смеялись над местными правилами. Считали северную границу страшилкой для детей. Один солдат даже спорил, что рассказы о заражённых людях придумали старики, чтобы молодёжь не ходила ночью за стену. Пак Сон тогда был одним из самых громких.

— Если там действительно такие чудовища, — сказал он, — то почему мы до сих пор живы?

Старый начальник заставы посмотрел на него.

— Потому что пока они стоят там.

В тот момент Пак рассмеялся. Кан тоже. Через четыре месяца Пак уже не смеялся. Из сорока человек домой вернулись семеро. О том времени в крепости говорили редко. Не потому, что забыли. Потому что помнили. Первый прорыв произошёл в ночь сильного дождя. Туман пришёл не с севера. Он поднялся из самого ущелья. Это было первое, что напугало стариков. Туман не должен был быть там. Он всегда двигался от северных земель. Но в ту ночь белая масса поднялась между человеческими скалами. Сначала тонкая. Почти прозрачная. Потом густая. Она ползла по земле. Обтекала камни. Заполняла низины. И поднималась. Солдаты стояли на стене и смотрели. Никто ещё не понимал, что происходит. А потом из тумана вышел первый зверь. Он был похож на волка. Только слишком большой. И у него было три глаза. Пак Сон тогда сказал:

— Вот теперь я верю.

Кан до сих пор помнил эту фразу. Не потому, что она была смешной. А потому, что через несколько минут Пак перестал говорить.