Хайдарали Усманов – Два мира. Чужак (страница 9)
В ту ночь выжили семеро. Кан. Пак. И ещё пятеро, чьи имена были высечены на каменных табличках не погибших, а вернувшихся. Потому что вернувшиеся тоже оставили часть себя там. Один потерял слух. Другой — руку. Третий больше никогда не разговаривал. Четвёртый спустя год сошёл с ума. Пятый ушёл на юг и умер там, не дожив до сорока. Кан остался. Пак остался. Почему? Они никогда не смогли ответить. Иногда Кан думал, что просто не хватило смелости уйти. Иногда — что не хватило сил. А иногда понимал главное… они остались потому, что если бы оба ушли, крепость перестала бы быть их домом.
После той ночи правила изменились. Старый начальник заставы погиб. Вместе с ним погибла половина гарнизона. Кан ещё не был командиром. Но именно тогда ему впервые пришлось принимать решения. Он приказал закрыть ворота. Хотя снаружи оставались трое солдат. Они стучали. Кричали. Просили открыть. Кан слышал их. Пак слышал. Все слышали. Один из них называл Кана по имени. Другой кричал, что ранен. Третий плакал. Кан стоял возле засова. И не открывал. Потом один из старых солдат подошёл к нему.
— Они наши.
Кан ответил:
— Я знаю.
— Тогда открой.
Кан посмотрел на него.
— Я не могу.
Это было первое решение, которое он принял как командир. Хотя ещё не был им. Утром выяснилось, что трое уже изменились. Они не были людьми. И если бы ворота открыли ночью, внутри крепости оказалось бы ещё трое заражённых. После этого никто больше не спорил с Каном о дверях. Через год он стал начальником. Ему было двадцать шесть. Слишком молод для этой должности. Пак тогда сказал:
— Поздравляю.
Кан посмотрел на него.
— С чем?
— Теперь ты отвечаешь за то, чтобы все мы не умерли.
— А раньше?
— Раньше отвечал старик.
— И что?
Пак пожал плечами.
— Видишь сам.
Они оба посмотрели на стену. Потом Пак сказал:
— Плохая работа.
Кан усмехнулся.
— Зато постоянная.
Так начались те самые двадцать семь лет службы. Первые годы они ещё считали погибших. Потом перестали. Не потому, что смерти стало меньше. Наоборот. Просто однажды Кан понял, что список стал длиннее, чем список живых. Тогда он приказал сделать отдельную книгу. Не военную. Не государственную. Простую. В неё записывали имена всех, кто жил в крепости. Солдат. Поваров. Кузнецов. Женщин. Детей. Рабочих. Даже тех, кто пробыл здесь всего несколько дней. На первой странице Кан написал:
Мун потом добавил ниже:
Они никогда не выясняли, кто написал первым. Именно Мун со временем стал хранителем этой памяти. Он рассказывал молодым не о войнах. О людях. Он мог часами говорить о бойце, который ужасно боялся мышей. О другом, который каждый день пытался приготовить чай и каждый день сжигал его. О женщине, которая прожила в крепости двадцать лет и умела чинить крыши лучше любого мужчины. О мальчике, родившемся во время особенно холодной зимы. О старом поваре, который утверждал, что лучший способ пережить осаду — хорошо поесть перед ней. Молодые смеялись. А Мун говорил:
— Запоминайте.
— Что?
— Их.
— Зачем?
Старик смотрел на них так, будто вопрос был странным.
— Потому что однажды вы тоже станете прошлым.
Так в крепости появились свои поколения. Старики помнили тех, кто пришёл до них. Средние — тех, с кем делили службу. Молодые знали уже только по рассказам. Но рассказы переходили от одного к другому. Поэтому двадцатилетний солдат мог знать голос человека, умершего до его рождения. Мог знать, почему на третьей ступени северной башни выбит камень. Мог знать, почему зимой никто не спит возле западной стены. Мог знать, почему Пак Сон ненавидит туман больше, чем говорит. И мог знать, что когда-то Кан Чжин сам был молодым солдатом, который не умел правильно держать меч. Это делало всех частью одной истории.
Самой тяжёлой для гарнизона стала зима пятнадцать лет назад. Именно тогда Пак потерял глаз. Но это была не единственная потеря. Снег шёл девять дней. Дорога на юг исчезла. Запасы начали быстро таять. Северная сторона молчала. Слишком долго. И все в крепости уже знали главное… Тишина в этом месте всегда была хуже шума. На десятый день раздался колокол. Один удар. Второй. Третий. Потом сразу шесть. Неизвестная угроза. Солдаты привычно заняли стены. Снег падал так густо, что дальше двадцати шагов ничего не было видно. А потом в белизне появились… человеческие фигуры. Десятки. Они шли медленно. Почти спокойно. Некоторые были босыми. Некоторые — в рваной одежде. Одна женщина держала ребёнка. Один старик тащил за собой мешок. Они кричали, что заблудились. Просили впустить. Кан приказал не открывать. Пак был рядом.
— Может… Они… Настоящие? — Тихо сказал он.
— Может быть и так.
— Тогда мы оставим их умирать.
— Да.
Пак долго смотрел вниз. Потом спросил:
— А если среди них есть дети?
Кан ответил не сразу.
— Особенно если среди них есть дети.
Потому что заражённые знали, на что давить. На жалость. На страх. На память. На человеческое желание спасти. Тогда впервые погибло сразу несколько молодых. Они услышали плач. И один из них почти открыл ворота. Пак остановил его. Ударил по руке.
— Ты что делаешь?!
— Там ребёнок!
— Я знаю!
— Мы не можем оставить его!
Пак схватил его за ворот.
— Именно поэтому ты должен стоять здесь.
В ту ночь Пак и потерял свой глаз. И после этого его отношение к заражённым изменилось навсегда. Но ещё сильнее изменилось отношение гарнизона к самому Паку. До этого он был просто старшим солдатом. После той ночи он стал человеком, которому молодые начали доверять свою жизнь. Потому что он остановил одного из них. Не дал совершить ошибку. А потом сам заплатил за это.
Хан Му появился в крепости примерно в то же время. До этого он служил на другой заставе. Там погиб его младший брат. Хан никогда не рассказывал, как именно. Только однажды Мун спросил:
— Ты был рядом?
Хан ответил:
— Да.
— И не смог спасти?
— Нет.
Больше Мун ничего не спрашивал. Через год Хан стал палачом. Сначала все боялись его. Потом поняли, что Хан не любил убивать. Он просто умел делать то, чего другие не могли. Он не называл заражённых чудовищами. Не проклинал их. Не ненавидел. Именно это пугало сильнее всего. Однажды молодой солдат спросил:
— Тебе никогда не жалко?
Хан посмотрел на него.
— Всегда.
— Тогда как ты можешь?
Хан ответил:
— Поэтому и могу…
Со Ён пришла через несколько лет. К тому времени гарнизон уже успел стать тем, чем являлся сейчас. Кан — командиром. Пак — старшим десятником. Мун — стариком, который помнил слишком многое. Хан — палачом. Но крепости не хватало врача. И когда Со Ён впервые вошла через ворота, Пак посмотрел на неё и сказал: