Хайдарали Усманов – Два мира. Чужак (страница 6)
— Вы слишком осторожны.
Старики не отвечали. Они просто смотрели на них. Потому что знали, что каждый молодой человек, попав на границу, однажды перестаёт смеяться. Обычно после первой ночи в тумане. А ещё здесь существовала особая традиция. Каждый новый солдат в первый день службы должен был подняться на северную башню. Вместе с командиром. Кан Чжин приводил его туда на закате. Показывал человеческие земли. Зелёные горы. Реки. Лес. Дороги. Далёкие деревни. Потом поворачивался на север. И показывал другое. Чёрные скалы. Мёртвые деревья. Туман. Багровое небо. После этого он говорил всего одну фразу:
— Всё, что видишь там, может однажды прийти сюда.
Потом указывал на юг.
— Всё, что видишь здесь, может однажды перестать существовать.
И только затем спрашивал:
— Теперь понимаешь, где стоишь?
Большинство отвечало:
— Да.
Некоторые говорили:
— Понимаю.
Но иногда человек молчал. Кан Чжин никогда не торопил. Если молодой солдат молчал достаточно долго, командир только кивал. Потому что молчание было лучшим ответом. Самым достоверным. Самым правильным.
На стенах крепости имелось ещё одно место. Маленькое. Почти незаметное. За храмом. Там стояли каменные таблички погибших. Их было много. Слишком много для такой маленькой крепости. Некоторые имена были высечены чётко. Другие уже почти стёрлись от прошедшего времени. На некоторых табличках стояли даты. На других — только имена. А на некоторых не было даже этого. Только одно слово:
Кан Чжин никогда не позволял убирать такие таблички.
— Даже если мы не знаем, кто он, — говорил он, — он всё равно умер здесь.
Поэтому каждую осень солдаты мыли камни. Меняли перед ними лампады. Очищали двор. И оставляли чашу риса. Не для духов. Не для богов. Для памяти. Но был человек, которого в храм почти никогда не пускали. Палач. Не потому, что его считали нечистым. Потому что Хан Му сам не хотел. Он говорил:
— Мне не нужны молитвы.
Однажды молодой солдат спросил:
— Почему?
Хан посмотрел на него.
— Потому что я и сам прекрасно знаю, сколько людей убил.
— И не боишься, что они придут за тобой?
Старик долго молчал. Потом сказал:
— Если придут — я их встречу.
И больше ничего.
Так проходили годы. Гарнизон менялся. Люди приходили. Люди уходили. Кого-то забирали на юг. После выслуги лет. По возрасту. Кого-то хоронили. Кого-то отправляли домой после ранения. Кто-то становился новым десятником. Кто-то новым писарем. Кто-то впервые поднимался на башню. А крепость оставалась. Её стены постепенно темнели. Деревянные крыши приходилось менять. Камни в основании заменяли один за другим. Колокол покрывался новыми трещинами. Но каждое утро он всё равно звучал.
Бом...
Бом...
Бом...
И люди выходили во двор. Проверяли оружие. Проверяли друг друга. Проверяли границу. Ели. Работали. Смеялись. Ссорились. Спали. И ждали. Потому что все они знали главное… Рано или поздно туман снова придёт. Возможно, завтра. Возможно, через месяц. Возможно, через год. Но придёт обязательно. А когда он появится, маленькая крепость снова превратится из тихого поселения в оружие. Все разговоры исчезнут. Ворота закроются. На башнях вспыхнет огонь. Колокол ударит. И тридцать восемь обычных людей, не обладающих никакими особыми силами, снова встанут на каменной стене. Не потому, что были сильнее тех, кто шёл с севера… Они были слабее. Намного слабее. Не потому, что были бесстрашными… Они боялись. Иногда до дрожи. И не потому, что верили, будто обязательно победят… Они даже не знали, увидят ли следующий рассвет. Они просто знали своё место. Между Тьмой и Светом. Между Демоническими землями и Человеческим миром. Между тем, что нельзя остановить, и тем, что нельзя позволить пройти дальше. И пока хотя бы один из них оставался на стене… граница существовала.
Люди за стеной
За двадцать семь лет своей службы в этом месте Кан Чжин научился различать шаги своих солдат. Не просто узнавать человека по походке. Он слышал, кто идёт. По тому, как скрипит доска под ногой. По тому, с какой силой человек ставит пятку. По ритму дыхания. По тому, как звякает подвешенный к поясу меч. Даже ночью, когда в крепости гасили большую часть фонарей, Кан мог лежать с закрытыми глазами и сказать:
— Это Пак.
И почти всегда оказывался прав. Пак Сон ходил тяжело. Левой ногой он слегка волочил шаг после старого ранения. Молодые солдаты иногда не замечали этого. Кан замечал. Он замечал всё. Когда Пак уставал сильнее обычного, его шаг становился короче. Когда болела старая рана, он начинал чуть сильнее опираться на правую ногу. Когда был зол — сильнее хлопал дверью. Когда боялся — становился особенно молчаливым. И только один человек в крепости понимал это так же хорошо. Сам Пак. Поэтому они часто знали о состоянии друг друга больше, чем хотелось бы.
— Ты сегодня хромаешь… — сказал как-то Кан.
— Не хромаю.
— Хромаешь.
— Погода.
— Вчера погода была такая же.
Пак посмотрел на него своим единственным глазом.
— Ты командир или старуха?
— Командир.
— Тогда командуй… кем-нибудь другим…
Кан ничего не ответил. Только вечером Пак обнаружил возле своей койки небольшой мешочек с лекарственными травами. Он не спросил, кто его оставил. Да и сам Кан никогда не признался бы в подобном. Но именно так здесь заботились друг о друге. Не словами. Слишком много слов на границе становились опасными. Особенно слова о страхе. Особенно слова о привязанности. Потому что человек, которого ты любишь, однажды может оказаться по ту сторону двери. И тогда тебе придётся решить, кем он стал. Всё ещё человеком… Или уже нет… Пак Сон знал Кана ещё до того, как тот стал начальником заставы. Когда-то они оба были молодыми. Тогда Кан ещё носил меч слишком высоко на поясе, постоянно цеплялся ножнами за ступени и пытался казаться старше. Пак был старше его всего на два года. Но считал себя опытным. Именно он учил Кана стрелять из лука. Кан учил Пака читать. А Пак смеялся над ним за это.
— Воин должен уметь убивать, а не читать.
— Тогда почему ты каждый раз заставляешь меня считать стрелы?
— Потому что я не хочу умереть из-за твоей неграмотности.
Тогда они часто спорили. Иногда даже дрались. Однажды даже разбили тренировочный стол. За это оба получили по десять ударов бамбуковой палкой от тогдашнего начальника. После наказания Пак сказал:
— Всё равно я был прав.
Кан ответил:
— Нет.
— Был.
— Нет.
— Был.
И они снова пошли спорить. Прошло двадцать семь лет. Они всё ещё спорили. Только теперь оба старались делать это тише. Не из-за уважения. Из-за возраста. Со Ён появилась в их жизни гораздо позже. Поначалу никто ей не доверял. Она была чужой. Женщина. Лекарь. Пришла с юга. Слишком образованная. Слишком спокойная. И задавала слишком много вопросов. В первый же месяц Пак сказал Кан:
— Мне она не нравится.
— Почему?
— Слишком много смотрит.
— Она лекарь.
— Именно.
Кан тогда усмехнулся.
— Тебе не нравится, когда на тебя смотрят?
— Мне не нравится, когда меня разглядывают так, будто собираются вскрыть.
— Она врач.