Хайдарали Усманов – Два мира. Чужак (страница 5)

Именно поэтому теперь Пак всегда говорил молодым:

— Если оно говорит как человек, и даже выглядит как человек… это ещё не значит, что перед тобой человек.

И каждый раз после этих слов в казарме становилось тихо. Потому что все знали, что Пак говорит не теоретически.

Лекарем крепости была женщина по имени Со Ён. Ей было около сорока. Она приехала сюда девять лет назад после того, как в южной провинции умер её муж. В крепости никто не спрашивал, почему она выбрала именно это место. Здесь вообще не любили задавать лишние вопросы. Со Ён была единственным человеком, которому разрешалось касаться тех, кого другие боялись. Она перевязывала раны. Зашивала порезы. Вправляла кости. Останавливала кровь. Следила за лихорадкой. А после каждого прорыва становилась человеком, которого боялись больше всего. Потому что именно она первой замечала изменения. Она могла посмотреть на человека и сказать:

— Открой рот.

И солдат открывал.

— Руки.

Он протягивал.

— Глаза.

Он поднимал взгляд. А потом она могла очень долго молчать. В такие моменты никто не спрашивал:

“Что с ним?”

Потому что ответ мог быть куда страшнее вопроса. Иногда Со Ён говорила:

— Нормально.

И человек уходил. Иногда:

— Ещё рано говорить.

И человека отправляли в карантин. А иногда она просто опускала глаза. Тогда приходил палач.

Палачом был Хан Му. Его боялись почти все. Хотя сам Хан был, пожалуй, самым спокойным человеком во всей крепости. Высокий. Худой. Седой. С лицом, на котором почти никогда не появлялось выражения. Он никогда не повышал голоса. Никогда не спорил. Никогда не ругался. Он просто выполнял свою работу. У него был особый меч. Обычный с виду полуторник. Прямое лезвие. Тёмная рукоять. Никаких украшений. На ножнах отсутствовали гербы. Потому что Хан считал, что оружие палача не должно принадлежать ни роду, ни государству. Оно принадлежит только приказу. После каждого использования меч тщательно промывали. Потом опускали в огонь. Потом обтирали солью. А затем Хан сам относил его в храм. Он никогда не молился. По крайней мере, никто никогда не видел. Но всегда стоял там несколько минут. И только потом возвращался.

Звонарём был старик по имени Мун. Не так давно ему исполнилось семьдесят лет. Он служил на перевале сорок два года. И давно уже практически не покидал колокольную башню. Его жилище находилось прямо под колоколом. Одна маленькая комната. Ложе. Стол. Глиняная печь. Кувшин. Несколько книг. И маленькое окно, из которого открывался вид на север. Мун знал звуки гор. Он мог отличить обычный камнепад от движения крупной твари. Мог понять по ветру, будет ли дождь. Мог определить по звуку колокола, насколько далеко находится источник удара. Но больше всего он умел слушать тишину. Однажды молодой солдат спросил его:

— Дедушка Мун, что ты слышишь ночью?

Старик долго молчал. А потом ответил:

— То, что не слышишь ты.

Юноша засмеялся. Но Мун даже не улыбнулся, а лишь косо посмотрел на этого наивного парня.

— Вот поэтому ты молодой.

С тех пор этот вопрос больше никто ему не задавал. В гарнизоне служило тридцать восемь человек. Не считая женщин, детей, лекаря и нескольких работников. Тридцать восемь солдат. Для настоящей армии — ничто. Для этой крепости — всё. Каждый знал каждого. Кто храпит. Кто боится высоты. Кто плохо стреляет. Кто любит острый суп. Кто пишет домой. Кто никогда не пишет. Кто разговаривает во сне. Кто однажды едва не открыл ворота. Кто потерял брата. Кто потерял сына. Кто потерял самого себя. И потому в крепости не существовало настоящего одиночества. Даже когда человек хотел побыть один, это почти никогда не получалось. Слишком мало места. Слишком много людей. Слишком тонкие стены. Слишком много чужих голосов. Иногда это раздражало. Иногда спасало. После построения начинались тренировки. Сначала — бег. Вниз по внутреннему двору. Вверх по лестнице. Через восточную стену. Вдоль северной стены. Снова вниз. Потом — щиты. Потом копья. Потом мечи. Затем стрельба. Каждый солдат должен был уметь пользоваться всем. Не существовало отдельного подразделения лучников. Не существовало профессиональных копейщиков. Потому что во время прорыва любой человек мог оказаться в любом месте. Кузнец мог взять копьё. Повар — меч. Писарь — лук. Даже лекарь имел собственное оружие. И только палач не участвовал в обычных тренировках. Он тренировался отдельно. Каждое утро. Медленно. Одно движение. Шаг. Удар. Возврат. Шаг. Удар. Возврат. Сотни раз. Потому что Хан Му считал, что человек, который должен однажды убить того, кого ещё вчера называл товарищем, не имеет права ошибиться. И тем более не может привыкать к тому, что рядом товарищи, которым можно доверить спину.

После тренировок начиналась работа. И вот здесь крепость превращалась из военного поста в маленькое поселение. Кто-то таскал воду. Кто-то чинил крышу. Кто-то проверял зерно. Кто-то сушил мясо. Кто-то осматривал стены. Кто-то чистил канавы. Кто-то проверял сигнальные костры. Кто-то пересчитывал стрелы. Кто-то проверял масло. Каждая мелочь имела значение. Однажды зимой в крепости закончилась смола. Из-за этого пришлось временно изменить систему обороны. Казалось бы, пустяк. Но именно в ту зиму произошёл крупный прорыв. Звери добрались до ворот. Солдаты успели закрыть их. Но укрепления пришлось держать почти четыре часа. После этого Кан Чжин лично приказал записать в книгу снабжения:

“Недостаток смолы — угроза крепости.”

С тех пор писарь каждый вечер пересчитывал даже самые мелкие запасы. В полдень наступало короткое затишье. Солдаты ели. Внутри крепости пахло рисом, чесноком, сушёной рыбой и дымом. Кто-то разговаривал. Кто-то смеялся. Иногда начинались споры. Обычно о совершенно бессмысленных вещах. Кому достался лучший кусок мяса. Кто проиграл в костях. Кто должен был мыть котлы. Кто ночью храпел. И именно эти разговоры делали крепость более человеческой. Потому что невозможно постоянно думать о демонах. Если бы люди думали о них каждую минуту, они давно бы сошли с ума. Поэтому они спорили. Смеялись. Играли. Пили. Иногда даже пели. Но никогда не пели северных песен. Никто не мог объяснить почему. Просто не пели.

После полудня начиналась проверка границы. Каждый день. При любой погоде. Двое – трое солдат уходили к каменной линии. Не переходили её. Никогда. Они осматривали землю. Проверяли знаки. Смотрели, не появились ли новые трещины. Не изменился ли цвет камней. Не выросли ли странные растения. Не появились ли следы… Следы были особенно важны. Потому что некоторые существа не оставляли обычных отпечатков. Иногда можно было увидеть следы лап. А рядом — человеческие ступни. Иногда они внезапно обрывались. Иногда продолжались по вертикальной стене. Иногда шли по потолку каменного навеса. Если дозорные находили подобное, они возвращались. И сообщали. Никто не пытался выяснить, кому принадлежат следы.

С наступлением вечера начиналась самая тихая часть дня. Закат здесь был красив. Почти болезненно красив. Солнце уходило за человеческие горы. Последние лучи ложились на каменные стены. Сосны становились золотыми. Туман в ущельях окрашивался в розовый цвет. На несколько минут можно было забыть о Демонической стороне. А потом солнце исчезало. И тогда весь окружающий мир менялся. С северной стороны приходила темнота. Она двигалась быстрее обычной. Иногда казалось, будто ночь начинается там на час раньше. Воины зажигали фонари. На стенах ставили жаровни. Ворота закрывали. Засовы проверяли трижды. И начиналась ночная служба.

Ночные дежурства были разделены на четыре стражи. Первая — сразу после заката. Вторая — до полуночи. Третья — от полуночи до первых признаков рассвета. Четвёртая — самая короткая. Предрассветная. Но самая опасная. В эту смену обычно ставили опытнейших. Потому что именно тогда человек особенно уязвим. Тело требует сна. Внимание сильно ослабевает. Холод становится сильнее. А Демонический туман любит слабость. Поэтому на северной стене никогда не стоял один человек. Всегда двое. Один смотрел наружу. Второй — на товарища. И если первый начинал вести себя странно… Второй должен был немедленно поднять тревогу. Даже если они были братьями. Даже если друзьями. Даже если служили вместе двадцать лет. Это правило не обсуждалось.

Была ещё одна особенность. После полуночи в крепости запрещалось открывать двери без специального приказа. Ни при каких обстоятельствах. Даже если кто-то стучал. Даже если слышался голос. Даже если за дверью стоял солдат. В этом случае требовалось спросить:

— Кто ты?

И человек за дверью должен был назвать своё имя. Потом:

— Из какого ты отряда?

Потом:

— Кто сейчас командует?

И только после этого можно было открывать. Но существовал ещё один вопрос. Последний. Его задавали только в случае сомнения.

— Как звали первого погибшего сегодня?

Если на последний вопрос человек отвечал неправильно… Дверь не открывали. Никогда. Потому что заражённые иногда знали имя. Знали звание. Знали лицо. Знали голос. Но не знали то, что мог знать только человек, находившийся внутри крепости. Крепость жила этими правилами. Сначала они казались странными. Потом — чрезмерными. Через несколько лет становились привычкой. А ещё через десять человек уже переставал понимать, где заканчивается приказ и начинается страх. Молодые солдаты иногда смеялись над старшими.