Хайдарали Усманов – Два мира. Чужак (страница 4)

Он не носил чёрную одежду. Не скрывал лицо. Не выглядел страшным. Обычно это был самый спокойный человек в крепости. У него не было особых полномочий. Но была одна обязанность. Если человек признан заражённым, то именно он был должен привести приговор в исполнение. Без обсуждения. Без споров. Без возможности отказаться. После исполнения палач был обязан сам пройти проверку. Потому что кровь заражённого считалась опасной. Оружие после этого уничтожали или подвергали очистке огнём. Одежду сжигали. А место казни посыпали солью и золой.

Были в крепости и дети. Но они жили совсем иначе. Им было запрещено приближаться к северной стене. Им было запрещено играть с найденными на дороге предметами. Им было запрещено подбирать животных. Даже раненую птицу. Потому что неизвестно было то, откуда она прилетела. В этом месте детей с самого раннего возраста приучали различать человеческий и демонический туман. Их учили простому правилу:

“если туман имеет цвет — беги. Если он движется против ветра — беги. Если он пахнет сладко — беги. Если в тумане слышен голос знакомого человека — не отвечай.”

Помимо официальных правил существовало и множество других. Никто не свистел ночью. Никто не считал вслух звёзды. Никто не произносил имя умершего человека после полуночи. На северную сторону даже смотреть слишком долго было нельзя. Нельзя оставлять зеркало напротив окна. Нельзя спать головой к северу. Нельзя приносить в крепость вещи, найденные за границей. И особенно нельзя было говорить:

“Сегодня всё спокойно.”

Это было дурной приметой, так как считалось, что после этих слов обязательно что-нибудь, и весьма неприятное, да произойдёт. Да. Даже в этой крепости солдаты смеялись над суевериями. Днём. Ночью же большинство из них всё равно соблюдало их.

Каждый вечер перед закатом один из солдат обязательно шёл в храм. Зажигал лампаду. Проверял таблички погибших. А затем звонил в маленький храмовый колокол. Один раз. Только один. Это означало:

“Сегодня мы ещё живы.”

Погибших поминали не поимённо. Потому что этот список был слишком длинным. На стене храма ещё при строительстве были написаны слова:

“Тем, кто остался за нами.”

Даже пища в крепости подчиняется строгому порядку. В обычные дни едят два раза. На рассвете. И после заката. В промежутке между ними разрешается только вода и небольшой сухой паёк. Запасы распределяются старшим писарем. Каждый мешок риса записывается. Каждая связка сушёной рыбы. Каждый кувшин масла. Потому что осада здесь может начаться без предупреждения. Крепость была рассчитана на то, чтобы члены гарнизона прожить без помощи извне несколько месяцев. Но если прорыв происходит зимой, запасов всегда мало. Поэтому зимой особенно тщательно охраняют кладовые.

Так же к каждого солдата есть возможность написать письмо. Раз в месяц через перевал проходил государственный обоз. Он забирал письма на юг. Но большинство солдат никогда не писало правду. Они не рассказывали о тумане. Не рассказывали о демонах. Не рассказывали, что за последнюю неделю погибли пятеро товарищей. Они писали простые вещи:

“У нас холодно…”

“Я здоров...”

“Служба идёт хорошо…”

“Передай матери, что я помню о ней…”

Потому что в человеческих землях мало кто хочет знать, что действительно происходит на границе. Для большинства людей крепость существует где-то далеко в горах. И этого достаточно.

И самое главное, несмотря на всю строгость, несмотря на страх и постоянную смерть, гарнизон постепенно становился единой семьёй. Они вместе едят. Вместе работают. Вместе смеются. Вместе сражаются. Вместе хоронят товарищей. Старшие солдаты чинят оружие молодых. Молодые помогают старикам носить воду. Кузнец знает каждого по имени. Повар знает, кто любит больше соли. Звонарь знает, кто боится ночных дежурств. Командир знает, кто пишет домой каждую неделю, а кто не писал уже несколько лет. И потому самое страшное наказание для солдата здесь — не смерть. Это одиночество. Потому что практически любой человек, проживший несколько лет на этом перевале, начинает понимать одну простую вещь. Горы вокруг огромны. Небо бесконечно. Демонический мир лежит прямо за стеной. А человеческая земля простирается далеко-далеко на юг. Но именно здесь, на нескольких сотнях шагов каменной земли, от него зависит, увидит ли кто-нибудь всё это завтра. И потому каждое утро, когда солнце появляется над человеческими горами, солдаты всё также поднимаются на стены. Проверяют ворота. Проверяют оружие. Проверяют друг друга. Смотрят на чёрные горы. А затем поднимают старый флаг. И продолжают службу. Потому что здесь служат не ради славы. Не ради богатства. И даже не ради государства. Они служат потому, что, если однажды никто не встанет на этой стене… следующий мир, который увидят жители юга, может оказаться совсем не тем миром, который они знали всю свою жизнь.

………..

Крепость всегда просыпалась раньше восхода солнца. Не потому, что люди здесь были особенно трудолюбивыми. Просто на границе никто не имел права проспать рассвет. Пока восточное небо ещё оставалось почти чёрным, а вершины гор едва начинали отделяться от ночного неба, над внутренним двором уже раздавался первый удар деревянной колотушки.

Тук.

Небольшой, сухой звук.

Тук.

Второй. И только после третьего удара в казармах начиналось движение. Сначала шорох… Потом скрип деревянных настилов… Чей-то сонный кашель... Приглушённое ругательство… Звук застёгиваемого ремня… Через несколько мгновений из дверей казармы начинали выходить люди. Они появлялись один за другим, ещё сонные, с растрёпанными волосами, в простых тёмных одеждах, поверх которых постепенно надевали защитные куртки и кожаные наручи. Никто не разговаривал громко. Это тоже было частью уклада. В крепости считалось дурным знаком начинать день с крика. Особенно перед рассветом. Ещё много лет назад солдаты замечали одну странность — именно в предрассветные часы с северной стороны чаще всего приходил туман. Поэтому первые минуты каждого дня проходили почти в тишине. Покинув казарму, люди умывались холодной водой. Проверяли оружие. Приводили в порядок одежду. И выходили во двор.

Сам внутренний двор был небольшим. Каменная площадка, окружённая стенами и несколькими деревянными зданиями. Посреди неё стоял старый флагшток. На нём ещё со вчерашнего вечера висел флаг гарнизона. Тёмно-красный тигр на выцветшем жёлтом полотнище. Каждое утро его поднимали выше. Каждый вечер опускали. И каждый раз, когда ткань вздымалась над стенами, кто-нибудь обязательно смотрел на неё чуть дольше остальных. Будто проверял. На месте ли? Ещё не сгорел? Ещё не разорван? Значит, крепость стоит. Значит, граница держится.

Начальником заставы был человек по имени Кан Чжин. Ему было пятьдесят два года. Для пограничника — возраст почти преклонный. Для самого Кана — совершенно обычный. Он считал, что старость начинается не тогда, когда человек перестаёт быть молодым. Старость начинается тогда, когда он начинает считать себя слишком старым для того, чтобы делать то, что необходимо. Кан Чжин не был мастером. И никогда им не станет. За всю жизнь он не почувствовал в себе ни малейшей способности к управлению духовной энергией. Он не мог ускорить движение. Не мог укрепить тело. Не мог видеть сквозь стены. Не мог создать даже простейшего защитного барьера. Именно поэтому ему доверяли. На юге, в богатых городах, подобный человек считался бы обыкновенным солдатом. Здесь он был начальником заставы. И это говорило о многом. Он служил на этом перевале уже двадцать семь лет. И пришёл сюда совсем молодым. Тогда ему было всего двадцать пять лет. В первый раз он прибыл сюда вместе с отрядом из сорока человек. А вернулось домой всего семеро. Сам Кан тогда был одним из самых молодых. Теперь он оказался самым старым. И постепенно начал понимать одну простую вещь. На границе человек редко умирает от старости. Люди здесь либо уходили на юг. Либо оставались на северной стороне земли. Навсегда. Поэтому Кан Чжин никогда не спрашивал у прибывающего солдата:

— Надолго ли ты здесь?

Он спрашивал:

— Ты умеешь молчать?

Если тот отвечал “да”, Кан спрашивал:

— Умеешь слушать?

Потом:

— Умеешь выполнять приказ, даже если тебе кажется, что он неправильный?

И только после этого:

— Боишься ли ты тумана?

Если человек отвечал, что не боится, то Кан обычно отсылал его обратно. Не потому, что считал бесстрашие недостатком. Потому что понимал главное… Тот, кто говорит, что не боится тумана, ещё ни разу его не видел. И мог стать тем, кто сам принесёт беду в крепость.

Старшим десятником был Пак Сон. Пак был полной противоположностью своему командиру. Молодым он был человеком весёлым. Теперь от веселья осталось только привычное умение криво усмехаться. Он потерял левый глаз во время одного из прорывов. Не от когтя. От человека. Это произошло пятнадцать лет назад. В туман вышел заражённый крестьянин. Тогда Пак подошёл слишком близко к этому человеку. Крестьянин улыбнулся. И вдруг его рука вытянулась. Неестественно. Кости хрустнули. Пальцы превратились в нечто похожее на костяные крючья. Один удар пришёлся Паку в лицо. Он выжил. Глаз — нет. С тех пор Пак особенно не любил заражённых людей. Зверей он не боялся. Звери были честнее. Если зверь хотел убить тебя — он бросался. Если зверь был заражён — это было видно. А человек мог улыбаться. Разговаривать. Просить воды. Называть твоё имя. И ждать.