Хасан Наурбиев – От степи до гор (страница 5)

В нём удивительным образом сочетались горская горячность и восточная мудрость, взрывной темперамент и умение терпеть то, что он сам с усмешкой называл «ковёр научил». Он знал, когда нужно взорваться, а когда — замереть и ждать, пока противник сам сделает ошибку. Знал, что уважение не требуют, ведь только его заслуживают. И ещё он знал, что за каждым большим поступком стоит не только смелость, но и грамотность: иначе твоя правда останется лишь криком в пустоту.

Таким он и стоял в тот сентябрьский день у списков зачисленных на юрфак МГУ — невысокий, но ладно скроенный, поджарый, с коротко стрижеными чёрными, как смоль, волосами. Смуглая кожа, тонкий нос с благородной горбинкой, резкие, чеканные черты лица, будто вырезанные искусным мастером по тёмному дереву. Тёмная водолазка обтягивала крепкий, тренированный торс, простые, начищенные до блеска туфли довершали облик — скромный, но исполненный врождённого достоинства.

В его больших карих глазах, глубоко посаженных, светилось спокойствие и та особая насмешливость, за которой прячутся и ум, и доброта.

Увидев растерянного светловолосого парня, что мялся в толпе и не решался подойти к заветному листку, Саид чуть улыбнулся и, шагнув ближе, спросил — голос его звучал низко, с лёгкой хрипотцой и тем самым певучим акцентом:

— Э, слушай, а этот Потапов С. — не ты?

Семён обернулся, встретился с ним взглядом и почему-то вдруг почувствовал, что эта встреча не случайна.

Так началась их дружба. Два борца, один из русской деревни, другой с ингушских гор, ещё не знали, сколько им предстоит пройти вместе. Но что-то уже сдвинулось, какая-то невидимая пружина судьбы начала разворачиваться. Московская жизнь стояла на пороге, и каждому из них предстояло доказать себе, родным, миру, что сила без закона действительно лишь оружие в руках глупца, а закон без силы — лишь мёртвая буква. Но когда сила и закон идут рука об руку, тогда и совершается справедливость. Именно ради неё они оба сюда и приехали.

Середина девяностых — время смутное, вязкое, как осенняя глина на просёлках. Страна только начала приподниматься, неуверенно, словно человек после долгой болезни: перестройки и разрухи ещё держали её за плечи, не давая распрямиться в полный рост. Люди вокруг были небогаты, а многие и откровенно бедны, и в их глазах, ещё не забывших советскую уравнительность, читалась растерянность пополам с наивной надеждой. Но уже появились и другие, те, кто пробивался сквозь этот общий небогатый мир, как первая трава сквозь асфальт. Их называли по-разному: «новые русские», «малиновые пиджаки», «воздушники». Одни ворочали заводами, другими — воздухом, но результат был один: деньги, власть и та особая, показная надменность, которая спешит заявить о себе раньше, чем успеет оформиться в характер.

Даже здесь, в главном учебном заведении страны, разделение по классам и достатку ощущалось резко, как сквозняк из плохо пригнанной двери. Иные студенты уже приезжали на лекции с мобильными телефонами, тяжёлыми, похожими на кирпичи, но оттого не менее поразительными для тех, кто считал копейки на проезд. Другие парковали у входа собственные автомобили, и это были не старые «Жигули», а иномарки, блестевшие свежим лаком в серой московской мороси. Такое выделение из общей массы рождало в этих богатых студентах гордость, что легко и быстро переходит в презрение ко всем, кто не может ответить тем же.

Саид по своей природе был человеком общительным и открытым. Он легко сходился с людьми, умел и выслушать, и поддержать разговор, и вовремя вставить какую-нибудь горскую, с перчинкой шутку, но никогда не обидную. Однако группа, в которой он учился, оказалась на редкость своеобразной. С одной стороны, тихие, замкнутые в себе ребята, которые, казалось, и сами не прочь поговорить, да не умели: на любой вопрос они не раскрывались, а наоборот, замыкались ещё сильнее, как моллюски, почуявшие опасность. Возможно, они тоже искали общих тем, но страх показаться неловкими перевешивал. С другой стороны, те самые мажоры, дети обеспеченных родителей, которые своим поведением словно говорили, что им никто не нужен. С этими Саид и сам не хотел иметь дела.

Но однажды получилось, что пришлось.

Шла лекция. Преподаватель, немолодой уже мужчина с усталым лицом и тихим голосом, читал какую-то тему из общей теории права — предмет важный, но для многих скучный своей отвлечённостью. В аудитории было душно, и студенты потихоньку клевали носом. А один из тех самых мажоров, по имени Володя — розовощёкий, громкоголосый, с дорогими часами на запястье, — откровенно мешал. Он то и дело вставлял шутки, громко комментировал слова преподавателя и явно хотел показать, что он настолько состоятелен и независим, что мнение остальных для него пустой звук. Преподаватель несколько раз пытался его пристыдить, сперва взглядом, потом коротким замечанием, наконец — прямой просьбой, но всё было бесполезно. Володя лишь ухмылялся и продолжал.

Тогда Саид, сидевший через ряд, не сдержался. Он обернулся и сказал негромко, но так, что в его голосе зазвенел металл:

— Ты можешь оставить шутки для перерыва. Тут кроме тебя есть люди, которые хотят послушать преподавателя.

Повисла короткая тишина. Володя, не ожидавший отпора, сперва опешил, а потом взорвался. Лицо его пошло красными пятнами, и он, уже не сдерживаясь, начал выкрикивать оскорбления через всю аудиторию про «горских баранов», про «понаехавших» и прочее, чего Саид наслушался ещё до него.

Но рядом с Володей сидел его друг, которого вся эта компания явно уважала и перед которым лебезила. Звали его Олег. Он был немногословен, даже угрюм, и в то же время очень уверен в себе. Пока Володя разорялся, Олег не двигался. Потом поднял руку и Володя осёкся на полуслове, будто его выключили.

— Закрой рот, — коротко бросил Олег. И, повернувшись к Саиду, добавил с явным вызовом: — А ты что, за всех решил заступиться? Если такой серьёзный, то после лекции поговорим.

Саид ничего не ответил. Только кивнул едва заметно.

Лекция дотянулась до конца, и когда прозвенел звонок, Саид собрал тетрадь, положил ручку в карман и вышел в коридор. Он встал у окна, прислонившись спиной к подоконнику, и стал ждать. Внутри у него было спокойно, как перед схваткой на ковре. Он знал, что такие разговоры откладывать нельзя. Отложишь и завтра они придут вдвоём и сзади.

Первым из аудитории выскочил раскрасневшийся, злой, с жаждой реванша в глазах Володя. За ним потянулась вся компания, человек пять-шесть, шумные, взбудораженные. И последним, не торопясь, вышел Олег. Он остановился напротив Саида, сунул руки в карманы и посмотрел ему прямо в глаза взглядом, в котором не было ни страха, ни желания казаться круче, чем он есть, а лишь одно холодное, оценивающее любопытство.

В коридоре было тихо, только где-то далеко хлопнула дверь. Студенты, проходившие мимо, замедляли шаг, но под взглядом Олега быстро уходили. Саид и Олег стояли друг напротив друга — двое молодых парней, вылепленных разными мирами, но чем-то неуловимо похожих. Воздух между ними натянулся струной.

Саид спокойно выдержал взгляд, не отводя глаз и не меняясь в лице.

Он стоял, чуть откинув голову назад — старая борцовская привычка: никогда не опускать подбородок перед соперником, даже если соперник пока не на ковре. Такие паузы он хорошо знал: двое стоят друг против друга, и первый, кто заговорит, часто проигрывает. Но здесь был не ковёр, а коридор, пропахший меловой пылью и дешёвым кофе из буфета, и молчание затягивалось дольше, чем требовала простая осторожность. Саид чувствовал спиной любопытные взгляды студентов, что проходили мимо и замедляли шаг, но не оборачивался. Он ждал, когда Олег скажет что-нибудь ещё. Или, когда скажет он сам.

— Слушай, — заговорил наконец Саид негромко, и его голос, низкий, с лёгкой горской хрипотцой, прозвучал в тишине коридора особенно веско, как камень, брошенный в спокойную воду, — у меня с тобой вопросов нет.

Ты вроде неглупый парень, я это вижу. А вот к тому пугалу, — он коротко кивнул в сторону Володи, который топтался за спиной Олега и, кажется, уже набирал воздуху для ответной тирады, — у меня их много. У него язык хуже, чем у вздорной женщины на базаре. И я так думаю, что если сегодня не я, то завтра другой найдётся. Потому что длинный язык, когда он без мозгов, всегда рано или поздно находит себе ножницы.

Он говорил без угрозы, почти лениво, но каждое слово ложилось точно на место. За его спиной, в дверях аудитории, уже собралась кучка зевак, несколько одногруппников, которые вышли на шум и теперь переглядывались, не зная, вмешаться или сделать вид, что ничего не происходит. Саид их не замечал, ведь смотрел только на Олега.

Володя за спиной Олега сперва побагровел, потом побелел, ибо явно не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне, да ещё и при свидетелях. Но что-то в спокойствии Саида лишало его обычной уверенности. Он открыл было рот, но Олег, не оборачиваясь, чуть повёл плечом, и Володя осёкся, будто его выключили.

— Его язык — это его дело, — ответил Олег ровно. — А вот если ты его собрался укорачивать, то тебе прежде со мной разобраться надо.

Саид понимающе усмехнулся, так как сам не раз прикрывал чужую спину просто потому, что так правильно, а не потому, что тот, кого прикрываешь, этого заслуживает. В его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение к Олегу, который, при всей сомнительности компании, держал слово и не бросал своих.