Харпер Ли – Убить пересмешника (страница 65)

Джим опять меня остановил. Потом сказал очень тихо:

– Глазастик, ты можешь снять с себя эту штуку?

– Могу, но ведь на мне почти ничего нет.

– Твое платье у меня.

– В темноте мне его не надеть.

– Ладно, – сказал он. – Ничего.

– Джим, ты боишься?

– Нет. Мы, наверно, уже около дуба. А там уже и дорога в двух шагах. И уличный фонарь видно.

Джим нарочно говорил медленно, очень ровным голосом. Интересно, долго еще он будет рассказывать мне сказки про Сесила?

– Давай запоем, а, Джим?

– Не надо. Тише, Глазастик, не шуми.

Мы шли все так же медленно. Ведь, если пойти быстрее, непременно ушибешь палец или споткнешься о камень. Джим знает это не хуже меня, и он помнит, что я босиком. Может, это ветер шумит в деревьях? Да, но ветра никакого нет, и деревьев тут нет, один только старый дуб.

Наш спутник шаркает и волочит ноги, будто у него тяжелые башмаки. И на нем холщовые штаны: я думала, это шелестят листья, а это его штаны шуршат и шуршат на каждом шагу.

Песок у меня под ногами стал холодный – значит, мы у самого дуба. Джим надавил мне на макушку. Мы остановились и прислушались.

На этот раз шарканье продолжалось. Холщовые штаны все шуршали и шуршали. Потом стало тихо. Потом он побежал, он бежал прямо на нас, тяжело, неуклюже – мальчишки так не бегают.

– Беги, Глазастик! Беги! – закричал Джим.

Я сделала один огромный шаг и чуть не упала: руки у меня были все равно что связаны, кругом тьма – разве тут удержишь равновесие.

– Джим, помоги! Джим!

Что-то смяло на мне проволочную сетку. Железо чиркнуло о железо, я упала на землю и откатилась подальше. Я изо всех сил барахталась и извивалась, стараясь вырваться из своей клетки. Где-то совсем рядом дрались, топали, тяжело возили ногами и всем телом по земле, по корням. Кто-то подкатился ко мне – Джим! Он мигом вскочил и потащил меня за собой, но я совсем запуталась в проволоке, я успела высвободить только голову и плечи, и мы недалеко ушли.

Мы были уже у самой дороги, как вдруг Джим отдернул руку и опрокинулся на землю. Опять послышался шум драки, что-то хрустнуло, и Джим пронзительно крикнул.

Я кинулась на крик и налетела на чей-то живот. Человек охнул и хотел схватить меня за руки, но они были под костюмом. Живот у него был мягкий, но руки как железо. Он сдавил меня так, что я не могла вздохнуть. И пошевелиться не могла. Вдруг его рвануло в сторону, он опрокинулся наземь и чуть не повалил меня тоже. Наверно, это Джим подоспел.

Иногда соображаешь очень медленно. Меня совсем оглушило, и я стояла столбом. Шум драки затихал; кто-то захрипел, и опять стало очень тихо.

Тихо, только кто-то дышит тяжело-тяжело и спотыкается. Кажется, он подошел к дубу и прислонился к нему. И страшно закашлялся, со всхлипом, его всего так и колотило.

– Джим?

Никакого ответа, только тяжелое дыхание совсем близко.

– Джим?

Джим не отвечал.

Тот человек отошел от дуба, начал шарить в темноте – наверно, что-то искал. Потом он протяжно, со стоном вздохнул и потащил по земле что-то тяжелое. И тут я начала понимать, что под дубом нас уже четверо.

– Аттикус?..

Кто-то тяжелыми, неуверенными шагами уходил к дороге.

Я пошла к тому месту, где, как мне казалось, он только что стоял, и принялась торопливо шарить ногами по земле. Скоро я на кого-то наткнулась.

– Джим?

Босой ногой я нащупала штаны, пряжку пояса, пуговицы, потом что-то непонятное, потом воротник и лицо. На лице колючая щетина – нет, это не Джим. Запахло винным перегаром.

Я побрела туда, где, я думала, проходит дорога. Я не знала, верно ли иду, – ведь меня столько раз поворачивали в разные стороны. Но я все-таки вышла на дорогу и увидела уличный фонарь. Под фонарем шел человек. Шел неровными шагами, будто нес что-то очень тяжелое. Он повернул за угол. Он нес Джима. Рука у Джима свисала перед ним и как-то нелепо болталась.

Когда я дошла до угла, человек уже шел по нашему двору. Открылась дверь, из нее упал свет, на секунду я увидела Аттикуса – он сбежал с крыльца, вдвоем они внесли Джима в дом.

Я дошла до двери, а они уже шли по коридору. Навстречу мне бежала тетя Александра.

– Позвони доктору Рейнолдсу! – крикнул из комнаты Джима Аттикус. – Где Глазастик?

– Она здесь! – И тетя Александра потащила меня к телефону. Она очень торопилась, и я не поспевала за ней.

– Я сама дойду, тетя, – сказала я. – Вы лучше звоните.

Она схватила трубку.

– Дайте доктора Рейнолдса, Юла Мэй, скорее! Отец дома, Эгнес? О Господи, где же он? Пожалуйста, как только он вернется, скажите, чтобы шел к нам. Пожалуйста, это очень спешно!

Тете Александре незачем было называть себя, в Мейкомбе все знают друг друга по голосу.

Из комнаты Джима вышел Аттикус. Не успела тетя Александра дать отбой, Аттикус выхватил у нее трубку. Постучал по рычагу, потом сказал:

– Пожалуйста, соедините меня с шерифом, Юла Мэй. Гек? Это Аттикус Финч. Кто-то напал на моих детей. Джим ранен. Между нашим домом и школой. Я не могу отойти от мальчика. Пожалуйста, съездите туда за меня, посмотрите, может быть, он еще недалеко ушел. Вряд ли вы его сейчас найдете, но, если найдете, я хотел бы на него взглянуть. А теперь мне надо идти. Спасибо, Гек.

– Аттикус, Джим умер?

– Нет, Глазастик. Займись ею, сестра! – крикнул он уже из коридора.

Трясущимися пальцами тетя Александра стала распутывать на мне смятый, изорванный костюм на проволочной сетке. Не сразу ей удалось меня освободить.

– Ты цела, детка? – опять и опять спрашивала она.

Какое это было облегчение – вылезти наружу! Руки у меня уже затекли, и на них отпечатались красные шестиугольники. Я стала их растирать, и они немного отошли.

– Тетя, Джим умер?

– Нет… нет, детка, он без сознания. Вот придет доктор Рейнолдс, тогда мы узнаем, насколько серьезно он ранен. Что с вами случилось, Джин-Луиза?

– Не знаю.

Больше она не спрашивала. Она пошла и принесла мне одеться; если бы мне тогда это пришло в голову, я бы уж не дала ей про это забыть: тетя была так расстроена, что принесла мне комбинезон!

– На, оденься, детка, – сказала она и подала мне ту самую одежду, которую всегда терпеть не могла.

Она побежала к Джиму, потом опять вышла ко мне в прихожую. Рассеянно погладила меня и опять ушла к Джиму.

К дому подъехала машина. Шаги доктора Рейнолдса я знала не хуже, чем шаги Аттикуса. Он помог нам с Джимом появиться на свет и пройти через все детские болезни, какие только существуют; он лечил Джима, когда Джим вывалился из нашего домика на платане, – и мы с ним всегда оставались друзьями. Доктор Рейнолдс говорил, будь мы золотушные, все было бы по-другому, но мы ему не поверили.

Он стал на пороге и сказал:

– Боже милостивый! – и пошел было ко мне, потом сказал: – Ну, ты по крайней мере на ногах, – и повернул прочь. Он знал в нашем доме каждый закоулок. И знал: если мне плохо пришлось – значит, и Джиму не лучше.

Прошло десять тысячелетий, и доктор Рейнолдс вернулся.

– Джим умер? – спросила я.

– Ничего подобного, – сказал доктор и присел передо мной на корточки. – У него шишка на лбу, точь-в-точь как у тебя, и сломана рука. Посмотри-ка сюда, Глазастик… Нет, головой не верти, только скоси глаза. А теперь вон в ту сторону. Перелом у него скверный, насколько могу сейчас судить – в локте. Похоже, что кто-то старался открутить ему руку напрочь… Теперь посмотри на меня.

– Значит, он не умер?

– Да нет же! – Доктор Рейнолдс поднялся. – Сегодня мы мало что можем сделать, только устроить его поудобнее. Надо будет сделать рентгеновский снимок… Вероятно, придется на время положить руку в гипс. Но ты не беспокойся, он будет у нас как новенький. У мальчишек все заживает в два счета.

Доктор Рейнолдс говорил, а сам все разглядывал меня и осторожно ощупывал шишку, которая вздувалась у меня на лбу.

– А у тебя нигде ничего не сломано, как тебе кажется? – пошутил он.