Харпер Ли – Убить пересмешника (страница 29)

– И потом, Кэл, ведь Аттикус не первый раз нас оставляет одних, – протестовала я.

– Да, когда наверняка знает, что ваша учительница будет в церкви. А в этот раз он ничего не сказал – видно, забыл.

Кэлпурния озабоченно почесала в затылке и вдруг улыбнулась.

– А может, вы с мистером Джимом завтра пойдете в церковь со мной?

– Ой, правда?

– Ты, видно, не против? – засмеялась Кэлпурния.

В субботу вечером Кэл всегда скребла и терла меня на совесть, но уж в этот день она превзошла самое себя. Заставила меня два раза намылиться и каждый раз меняла воду, чтобы смыть мыло; сунула мою голову в таз и вымыла шампунем. Она уже сколько лет полагалась на самостоятельность Джима, а в этот вечер пошла его проверить, так что он возмутился:

– В этом доме вымыться спокойно не дадут, всем надо совать свой нос в ванную!

Наутро Кэлпурния раньше обычного «занялась нашими туалетами». Когда она оставалась у нас ночевать, она всегда спала в кухне на раскладушке; в то утро вся раскладушка была завалена нашими воскресными нарядами. Мое платье Кэлпурния так накрахмалила, что оно стояло вокруг меня колоколом. Она заставила меня надеть нижнюю юбку и туго повязала вместо пояса розовую ленту. Мои лакированные туфли она так долго терла черствым хлебом, что уже могла смотреться в них, как в зеркало.

– Мы прямо как на карнавал собираемся, – сказал Джим. – Для чего это, Кэл?

– Пускай кто попробует сказать, что я плохо смотрю за моими детьми, – пробормотала Кэлпурния. – Мистер Джим, вам никак нельзя надевать этот галстук с этим костюмом. Он зеленый.

– Ну и что?

– А костюм синий. Вы разве не видите?

– Э-э! – закричала я. – Джим не разбирает цветов!

Джим сердито покраснел, но Кэлпурния сказала:

– А ну, хватит. Раз вы идете в «Первую покупку», надо не дуться, а улыбаться.

«Первая покупка» – африканская методистская молельня – стояла у южной окраины города, в негритянском квартале, за дорогой на старую лесопилку. Это ветхое деревянное строение, с которого облезла вся краска, было единственной в Мейкомбе церковью с колокольней; называлось оно так потому, что было построено на первые заработки освобожденных рабов. По воскресеньям в нем молились негры, а по будням там собирались белые и играли в кости.

На церковном дворе и рядом на кладбище глинистая почва была твердая как камень. Если кто-нибудь умирал в жаркую пору, тело хранили во льду, пока не пойдут дожди и земля не размякнет. Далеко не на всякой могиле можно было увидеть надгробный камень, да и тот крошился; могилы недавние обложены были по краю яркими цветными стеклышками и осколками бутылок из-под кока-колы. Иную могилу охранял громоотвод – видно, усопший был беспокойного нрава; на могилах младенцев торчали огарки догоревших свечей. Нарядное это было кладбище.

Мы вошли во двор, и навстречу нам пахнуло теплым горьковато-сладким запахом принарядившихся негров: помадой для волос, жевательной резинкой, нюхательным табаком, ай-да-колоном, мылом, сиреневой пудрой и мятными конфетами.

Увидев рядом с Кэлпурнией нас с Джимом, мужчины посторонились и сняли шляпы; женщины сложили руки на животе, как всегда делали в будни в знак почтительного внимания. Все расступились и дали нам дорогу. Кэлпурния шла между мною и Джимом и раскланивалась направо и налево, отвечая на приветствия празднично одетых соседей и знакомых.

– Ты что это выдумала, мисс Кэл? – раздался голос позади нас.

Кэлпурния положила руки нам на плечи, мы остановились и обернулись: в узком проходе между двумя рядами людей стояла высокая негритянка. Она выставила одну ногу, уперлась локтем левой руки в бок и поднятой ладонью показывала на нас. У нее была голова огурцом, странные миндалевидные глаза, прямой нос и резко очерченный рот. Мне она показалась великаншей.

Рука Кэлпурнии крепче сжала мое плечо.

– Чего тебе, Лула? – спросила она.

Я никогда прежде не слышала у нее такого голоса. Она говорила негромко, презрительно.

– А для чего это приводить белых ребят в церковь к черномазым?

– Они мои гости, – сказала Кэлпурния, и опять я подумала, какой у нее стал странный голос: она говорила, как все негры.

– Ага, а всю неделю ты, верно, у Финчей гостья!

В толпе зароптали.

– Не бойся, – шепнула мне Кэлпурния, но розы у нее на шляпке сердито заколыхались.

Между двумя рядами зрителей Лула направилась было к нам. Кэлпурния сказала:

– Не подходи, черномазая!

Лула остановилась.

– Нечего водить сюда белых ребят, – сказала она. – У них своя церковь, у нас своя. Это наша церковь, верно, мисс Кэл?

Кэлпурния сказала:

– А Бог один, верно?

– Пойдем домой, Кэл, – сказал Джим, – мы им тут ни к чему.

Я тоже видела – мы тут ни к чему. Я чувствовала – толпа напирает. Нас обступали все теснее, но я поглядела на Кэлпурнию, а у нее глаза смеются. Я опять посмотрела туда, где между двумя рядами людей была дорожка, но Лула исчезла. На том месте стеной стояли негры. Один выступил вперед. Это был Зибо, городской мусорщик.

– Мистер Джим, – сказал он, – мы очень вам рады. Вы эту Лулу не слушайте, она злится, потому как преподобный Сайкс грозился отчитать ее с кафедры при всем честном народе. Она у нас известная смутьянка и гордячка и выдумывает невесть что, а мы очень вам всем рады.

И Кэлпурния повела нас в молельню, а в дверях нас встретил преподобный Сайкс и повел вперед, на самую первую скамью.

У «Первой покупки» внутри не было потолка. По стенам на медных скобах висели незажженные керосиновые лампы; вместо настоящих церковных скамей стояли грубые сосновые лавки. Позади простой дубовой кафедры свисала полоса линялого розового шелка с надписью: «Бог есть любовь», кроме нее, молельню украшала еще только литография с картины Ханта «Светоч мира». Я осмотрелась: где фортепьяно или орган, сборники псалмов и программки богослужения – все, что мы привыкли каждое воскресенье видеть в церкви, – но ничего этого не оказалось. Было сумрачно, прохладно и сыро, но постепенно народу становилось все больше и воздух согревался. На скамьях положен был для каждого прихожанина дешевый картонный веер с ярко намалеванным Гефсиманским садом – дар Компании скобяных изделий Тиндела («Большой выбор товаров на все вкусы»).

Кэлпурния провела нас с Джимом в конец ряда и села между нами. Вытащила из кошелька платок и развязала тугой узелок с одного угла. И протянула нам с Джимом по монетке в десять центов.

– У нас есть свои, – прошептал Джим.

– Держите, – сказала Кэлпурния. – Вы мои гости.

Джим, видно, сомневался, благородно ли оставлять свои деньги при себе, но врожденная учтивость взяла верх, и он сунул монету в карман. Без малейших угрызений совести я сделала то же самое.

– Кэл, – зашептала я, – а где же сборники с псалмами?

– У нас их нет, – ответила она.

– А как же?..

– Ш-ш, – сказала Кэлпурния.

На кафедре стоял преподобный Сайкс и взглядом призывал свою паству к молчанию. Он был невысокий, плотный, в черном костюме, белой рубашке и черном галстуке; в свете, сочившемся сквозь матовые стекла, поблескивала золотая цепочка от часов.

– Братья и сестры, – сказал он, – мы весьма рады, что сегодня утром у нас гости – мистер и мисс Финч. Все вы знаете их отца. Прежде чем начать проповедь, я прочитаю вам несколько сообщений. – Преподобный Сайкс перелистал какие-то бумажки, выбрал одну, далеко отставил ее от глаз и прочел: – «Собрание миссионерского общества состоится во вторник в доме сестры Эннет Ривз. Приносите с собою шитье». – Потом стал читать по другой бумажке: – «Все вы знаете, какая беда приключилась с братом Томом Робинсоном. Он с детства был добрым прихожанином «Первой покупки». Весь денежный сбор сегодня и в следующие три воскресенья пойдет Элен, его жене, чтобы она могла прокормить детей».

Я ткнула Джима в бок:

– Это тот самый Том, которого Аттикус будет за…

– Ш-ш!

Я обернулась к Кэлпурнии, но и рта не успела раскрыть, а она уже шикнула на меня. Пришлось покориться, и я стала смотреть на преподобного Сайкса – он, кажется, ждал, чтобы я угомонилась.

– Попросим нашего регента начать первый псалом.

Со своей скамьи поднялся Зибо, прошел меж рядов, остановился перед нами и повернулся лицом к пастве. В руках у него был растрепанный сборник псалмов. Зибо раскрыл его и сказал:

– Мы споем номер двести семьдесят третий.

Этого я уже не могла выдержать.

– Как же мы будем петь, у нас же нет слов?

Кэлпурния улыбнулась.

– Тише, малышка, – прошептала она. – Сейчас увидишь.

Зибо откашлялся и таким гулким голосом, как будто далеко-далеко палили пушки, прочитал нараспев:

– «Там, за рекой, лежит страна…»

И словно чудом необыкновенно стройный хор сотней голосов пропел эти слова вслед за Зибо. Протяжным гуденьем замер последний слог, и вот Зибо уже говорит: