Харитон Мамбурин – Грешник в сутане (страница 84)

На российской границе эмира остановили в соответствии с приказом генерала Кауфмана — вот и подписывай с русскими договор о дружбе, на чем в свое время настоял генерал. У брошенного русскими и оказавшегося под натиском британцев Шер-Али не осталось иных заступников. Дух и здоровье эмира надломились, он стал отказываться от пищи и лекарств и в феврале 1879 года умер в Балхе. Спустя несколько дней британцы получили от Якуб-хана весточку о том, что его отец «покинул свою бренную оболочку и, по велению Великого Судии, поспешил к Земле Божественного Милосердия». Воцарение Якуб-хана, который долго сопротивлялся отцу, предоставило обеим сторонам возможность заново оценить ситуацию. Британцы быстро выяснили, что новому эмиру недостает искренней поддержки племенных вождей, а потому он склоняется к переговорам, которые столь непреклонно отвергал его отец.

Выразив Якуб-хану соболезнования от имени британского правительства по поводу кончины его отца, майор Каваньяри во втором послании изложил условия окончания войны и вывода британских войск из Афганистана. Эти условия были достаточно жесткими: отказ от самостоятельной внешней политики эмирата, согласие на размещение британских миссий в Кабуле и в других городах, уступка ряда территорий вдоль индийской границы, в том числе Хайберского ущелья. Между тем вторжение застопорилось, поскольку из-за отчаянного сопротивления местных племен, суровой зимы, повального распространения болезней и скверного транспортного сообщения британское полевое командование посчитало продолжение наступления затруднительным. Впрочем, новый эмир понимал, что по весне взятие британцами Кабула — после прибытия подкреплений из Индии — будет лишь вопросом времени. После долгого и ожесточенного торга он согласился на большинство британских требований, а взамен ему пообещали защиту от русских и от не менее жадных соседей-персов в сочетании с ежегодной субсидией в размере 60 000 фунтов стерлингов.

Соглашение заключили в селении Гандамак, где сорока годами ранее остатки злополучного кабульского гарнизона доблестно отбивались от афганцев. Сам Якуб-хан и его главнокомандующий прибыли на церемонию в русских мундирах, что было довольно бестактно с их стороны. К возмущению большинства афганцев, 26 мая Гандамакское соглашение было подписано. Майору Каваньяри предстояло отправиться в Кабул в качестве британского резидента в Афганистане — первого со времен убийства сэра Александра Бернса и сэра Уильяма Макнахтена зимой 1841 года. Лорд Литтон был восхищен достигнутыми результатами. Жесткие меры принесли ожидаемые плоды — прогнали из Кабула последних русских и наглядно показали афганцам, чего на самом деле стоят хвастливые посулы Кауфмана. В Лондоне и Калькутте не скупились на взаимные поздравления. Королева Виктория, которая пристально следила за центральноазиатскими и индийскими делами, особенно радовалась тому, что сумела перехитрить царя Александра. Каваньяри, сын одного из наполеоновских генералов и, возможно, один из наиболее выдающихся офицеров-пограничников того времени, в награду за успешное ведение переговоров удостоился посвящения в рыцари, благодаря чему приобрел положение, необходимое для исполнения деликатных обязанностей при дворе Якуб-хана. Впрочем, отнюдь не все восторгались соглашением, заключенным с вероломными афганцами. Кое-кто отмечал, что эмир слишком уж легко принял британские требования. Эти люди помнили, какими изменами и трагедиями обернулось, после подобных российских интриг в Кабуле, последнее вмешательство Индии в афганские дела. «Все погибнут», — заявил после известия о назначении Каваньяри бывший вице-король сэр Джон Лоуренс. Правда, за общей эйфорией такие предупреждения предпочитали не слышать.

В вечер перед отъездом в Кабул сэра Луи Каваньяри пригласили на ужин к кавалеру креста Виктории генералу сэру Фредерику Робертсу, который тоже получил титул за успешную военную кампанию[123], но питал серьезные сомнения по поводу афганской миссии. Робертс было собрался произнести тост за Каваньяри и его немногих спутников, но понял, что не в силах этого сделать, ибо опасается за их безопасность. На следующий день он проводил их в путь. «Сердце сжималось, — писал он впоследствии, — когда я прощался с Каваньяри. Мы уже разошлись на несколько шагов, но вдруг развернулись оба, снова обменялись рукопожатием — и расстались навсегда». Несмотря на беспокойство друзей и коллег, Каваньяри был уверен, что преодолеет любые возможные трудности. По собственному желанию он ограничился скромным сопровождением из пятидесяти пехотинцев и двадцати пяти кавалеристов — все из Корпуса разведчиков. Командовал ими лейтенант Уолтер Гамильтон, кавалер креста Виктории за недавнее сражение в Хайберском ущелье. Гражданский штат Каваньяри состоял из двух европейцев — секретаря и врача из Индийской армии.

После дороги, которая не изобиловала событиями, миссия 24 июля 1879 года достигла афганской столицы. Ощущалась некоторая напряженность, но в целом европейцев приняли хорошо. Звучал артиллерийский салют, афганский военный оркестр попытался исполнить гимн «Боже, храни королеву», а самого Каваньяри провезли по столице верхом на слоне. Затем посланника со свитой проводили в резиденцию, подготовленную в крепости Бала-Хиссар, неподалеку от дворца эмира. Несколько недель все шло гладко, но потом Каваньяри сообщили, что крупное афганское соединение, завершив службу в Герате, прибыло в Кабул. Обозленные трехмесячной задержкой жалованья, эти люди, по слухам, вознегодовали еще сильнее, когда узнали, что в городе объявилась британская миссия. Афганские чиновники настоятельно советовали Каваньяри и его подчиненным не рисковать и не покидать стен Бала-Хиссара, ибо в городе ожидались беспорядки. Тем не менее 2 сентября сэр Луи отправил депешу, которая завершалась словами: «Все в порядке». Это была последняя весточка от миссии.

В Калькутте с нетерпением ожидали дальнейших известий из Кабула, а Санкт-Петербург между тем пытался восстановить amour propre[124] в Центральной Азии, изрядно подорванный поспешным отбытием миссии из Афганистана и неутешительными итогами недавней войны с Турцией. Хватало и иных разочарований. Кашгар, к которому Россия довольно давно присматривалась, внезапно вместе с остальной частью Синьцзяна вернулся под управление Китая — после многолетнего промедления император наконец двинул армию на запад, против Якуб-бека, с наказом вернуть утраченные территории. Войскам, чье неторопливое продвижение сопровождалось посевом и сбором урожая зерновых, понадобилось три года, чтобы достичь цели. Прослышав о приближении неприятеля, Якуб-бек собрал семнадцать тысяч солдат и устремился на восток, навстречу китайцам. На сей раз противник оказался ему не по плечу: войско Якуб-бека разгромили, а самому ему пришлось бежать в Кашгар. Там в мае 1877 года он и скончался, к немалому облегчению подданных: кто-то говорил, что он умер от страха, кто-то утверждал, что его отравили. Как бы там ни было, к декабрю того же года Кашгар вернулся под власть императора, и отныне три могучие державы — Великобритания, Россия и Китай — сошлись вплотную на Памире. Только область Или и ее главный город Кульджа остались за Россией.

Это «изъятие» Кашгара наверняка было тяжелым ударом для русских, в особенности для строителя царской среднеазиатской империи фон Кауфмана. А впереди поджидали новые неприятности. В ходе недавней войны с Турцией планы Кауфмана относительно дальнейшего расширения границ временно заморозили, а самому генералу велели забыть о подготовке сил для вторжения в Индию. Но все же лондонским «ястребам» и их единомышленникам в Калькутте было очевидно, что российские аппетиты в Центральной Азии далеки от насыщения. Примечательно, что, по замечанию Барнаби, на свежайших русских штабных картах южная граница России попросту отсутствовала. Хотя непосредственная угроза войны с Великобританией отступила, никто не сомневался, что русские замышляют новые шаги. Осенью 1878 года русский штабной офицер — полковник Г. Л. Гродеков — проехал из Ташкента через Самарканд и северный Афганистан в Герат, тщательно изучая и описывая маршрут. В Герате он обстоятельно изучил городские укрепления и по возвращении домой доложил, что горожане мечтают перейти под русскую руку. Другие российские военные путешественники, исследователи и разведчики занимались изучением пустыни Каракум и Памира, а на Дальнем Востоке полковник Николай Пржевальский в сопровождении казаков пробивался с севера к тибетской столице Лхаса.

Возобновление российских усилий вряд ли могло порадовать тех, кто отвечал за оборону Индии. 9 сентября 1879 года Санкт-Петербург предпринял первое после захвата Коканда (четыре года назад) наступление в Средней Азии. На сей раз русские атаковали крупную туркменскую крепость Геок-Тепе на южном краю пустыни Каракум — приблизительно на полпути между Каспийским морем и Мервом. Их цель состояла в том, чтобы захватить эту дикую ничейную местность, укрепив тем самым свой южный фланг, от Красноводска до Мерва. В конечном счете здесь собирались построить железную дорогу, которая соединила бы Бухару, Самарканд и Ташкент. Расчеты не учитывали сопротивления воинственных туркмен, ибо русские привыкли сражаться с толпами плохо руководимых и необученных туземцев. Они предполагали обстрелять из пушек огромную глинобитную крепость и принудить ее к сдаче. Но едва они, уверенные в скорой победе, прекратили обстрел и бросили на штурм пехоту, как туркмены, отстаивавшие свою свободу, ринулись на значительно уступавших им в численности русских и обратили тех в бегство. С немалым трудом удалось отбиться от преследования и отступить через пустыню к Красноводску. Это было самое тяжелое поражение русских в Средней Азии со времен злополучной Хивинской экспедиции 1717 года. Военный престиж России понес сокрушительный урон, который погубил карьеру командовавшего русскими войсками генерала, с позором возвращенного в Санкт-Петербург[125]. Впрочем, дурные вести в тот месяц касались не только русских — четырьмя днями ранее британцы сами получили повод для тревоги.