Ханна Гальперин – Я мог бы остаться здесь навсегда (страница 21)

– Ты – девушка из Нью-Йорка, – сообразил Чарли, когда Вивиан назвала свое имя.

Она ослепительно улыбнулась:

– Нью-Йорк – мой дом родной.

– Сразу видно.

Он сказал правду, по Вивиан действительно сразу было видно, что она из Нью-Йорка. Но все за столом напряглись. Просто странно было говорить такое вслух. Да еще и впервые обращаясь к человеку перед другими людьми.

– И каковы же, по-твоему, типичные нью-йоркцы? – засмеялась Вивиан.

Я задержала дыхание.

– Дерзкие.

Чарли сел рядом со мной.

– Значит, вот где вы встречаетесь каждую неделю?

– Да, всякий раз после семинара, – громко ответила я, надеясь вовлечь в разговор остальных, но все молчали.

– В колледже я, бывало, тут отжигал, – сказал Чарли, окидывая взглядом барную стойку. – Меня даже вышвырнули пару раз. А в дартс тут еще играют?

– Да, вон там.

– Может, разомнемся?

– Посмотрим.

Я окинула взглядом друзей, они уже допивали последние глотки. Сэм и Уилсон негромко переговаривались.

Я была в ужасе. Чарли подчеркнуто ни на кого не смотрел. И вел себя так, будто мы сидели за столом одни.

– Чарли, – наконец начал Роан. – Давно ты в Мэдисоне?

– Я тут родился. Вернулся домой около года назад.

– Здорово. И каково тебе в родных краях?

– Нормально. Как раз стараюсь встать на ноги.

Роан дружелюбно кивнул. Повисла пауза. Я мысленно молилась, чтобы Чарли спросил его о чем-то в ответ, но он молчал.

– Классно, наверно, тут расти, – наконец бросил Роан.

– Да, для людей семейных тут рай, – улыбнулся Чарли.

Долго ребята с нами не просидели. Сработал эффект домино – сначала поднялся Уилсон, а через десять минут мы с Чарли остались за столом одни.

– Видимо, я им не очень понравился, – улыбнулся он, но в глазах его плескалась грусть.

– Да нет же, Чарли. Ты просто поздно пришел. Мы уже несколько часов тут сидим.

Однако он все правильно понял, моим друзьям он в самом деле не приглянулся. Это было очевидно. Когда из Канзас-Сити приезжала жена Сэма Кейти, мы весь вечер вместе тусовались – расспрашивали ее обо всем, пытались узнать получше, понять, как строятся их с Сэмом отношения. Она тоже задавала вопросы и вообще отлично вписалась в компанию. Честно говоря, даже лучше Сэма. Может, ее и не очень интересовали разговоры о литературе (по профессии Кейти была биохимиком), но она все равно охотно их поддерживала. Сравнивала наш мир с обстановкой у них в лаборатории. Шутила. В общем, замечательно со всеми поладила.

Мы с Чарли сидели за столом, заставленным пустыми кружками. Я обняла его. Теперь, когда мы остались одни, он расслабился, стал больше похож на себя. Весь такой серьезный, задумчивый. Жаль, что при ребятах он держался иначе.

– А мне нравится выходить с тобой в люди, – сказала я.

– Правда? Почему?

– Сразу чувствую, что ты настоящий. Живой человек, а не плод моего воображения. – Я провела рукой по его лицу, и он улыбнулся мне в ладонь. Скользнув рукой между ног, спросил:

– Как ты относишься к публичным ласкам?

– Положительно.

– В самом деле?

Я кивнула.

Он стал целовать меня, поглаживая пальцами вдоль шва джинсов.

Я попросила Чарли показать мне какой-нибудь из его рассказов. Оказалось, сохранился только один, написанный лет десять назад. Во времена, когда он изучал литературное мастерство в колледже. Мне он понравился с первого же абзаца. Рассказ был о четырнадцатилетнем мальчике, который после школы звонит в секс по телефону. И в итоге попадает на такого же четырнадцатилетнего пацана, только оба они не понимают, что ровесники, и прикидываются взрослыми женщинами.

А потом обоих, к их ужасу, ловят родители. Чарли написал рассказ в девятнадцать лет, в тексте было довольно много сомнительных шуток о женщинах и работниках секс-труда. Принеси он его на семинар сегодня, его бы живьем съели. Но за всем этим грубоватым юмором проглядывала история об одиноком мальчишке, который пытается выстроить отношения с миром, но каждый раз терпит поражение. И мне она ужасно понравилась.

– Чарли, рассказ замечательный, – сказала я, дочитав.

– Правда?

– Просто отличный. Почему ты бросил писать?

– Не знаю. Как-то не мог придумать, о чем рассказать.

– Ты серьезно? Да ведь в твоей жизни столько всего происходит.

Вечером я послала Чарли один из рассказов Роана. Конечно, это было куда более зрелое произведение – оно и понятно, Чарли ведь не писал с юности. Но в обеих этих историях авторы бесстрашно поднимали вопросы секса и мужественности.

«Мне кажется, рассказ Роана перекликается с твоим, – приписала я. – Что скажешь?»

Утром проверила почту, но от Чарли ничего не было.

Я задала студентам прочитать рассказ Мэри Гейтскилл «Другое место». Повествование в нем велось от лица героя, который воображает, как мучает и убивает женщин.

– Не понимаю, зачем мы это проходим, – сказала в начале обсуждения Дженна, одна из моих студенток. Такая старательная, обязательно прочтет все, что было задано, и будет активно участвовать в дискуссии. – Вещь сексистская донельзя. – Она уставилась на меня, вскинув брови, готовая отстаивать свою точку зрения.

– Кто еще что думает? – Я обвела глазами аудиторию.

– Мне было некомфортно это читать, – начал студент по имени Тейлор. – Если уж автору хотелось написать о социопате, могла бы сделать это от третьего лица, чтобы нам не приходилось заглядывать в его мысли.

– А может, стоило закончить на том, как этот человек обсуждает со своим сыном их проблемы? – предложил кто-то.

Остальные молчали.

Я озиралась по сторонам, чувствуя, как вдоль позвоночника струится пот. Мне вдруг стало стыдно. Зачем я дала студентам это читать? Садистка какая-то.

Но тут подняла руку девушка по имени Нина.

– А мне понравилось, – сказала она. – По-моему, здорово, что Мэри Гейтскилл не побоялась заглянуть в эту бездну. Она не утверждает, что это нормально, не оправдывает героя, просто говорит – смотрите, вот такой психопат может быть вашим соседом, или риелтором, или молчуном из класса. И таких людей вокруг больше, чем кажется.

– Как по мне, тут специально нет никакой дидактики, – возразил Эван. – Она не пытается нас учить. Литература вообще не для этого. Просто не все истории хорошо заканчиваются, не все повествуют о хороших людях. – На слове «хороших» он пальцами изобразил кавычки.

– А я бы не прочь хоть иногда прочесть что-нибудь позитивное, – буркнул кто-то, но кто, я не отследила.

Когда до конца семинара оставалось двадцать минут, я попросила всех достать ручку и листок бумаги. Студенты заскрипели молниями на сумках, зашелестели тетрадками.

– Это не самое приятное упражнение, – сказала я. – Но, как по мне, очень полезное. Попытайтесь вспомнить самый постыдный момент в вашей жизни. И опишите его. Обсуждать эти наброски мы не будем. В конце занятия можете сделать с текстом что хотите, даже порвать или сжечь. Можете даже вообще все двадцать минут писать на бумаге свое имя. Все равно никто об этом не узнает. А значит, не обязательно придумывать рассказу счастливый конец, прикидывать, как его воспримет читатель, и даже следить за стилем. Просто постарайтесь максимально точно описать ваши ощущения. Поместите читателя – воображаемого читателя – в этот момент, а затем выведите его оттуда. И пишите от первого лица: «Я подумал…» и т. д. Может быть, есть вопросы?

Дженна подняла руку:

– А что, если мы не сможем вспомнить самый постыдный момент?

– Подойдет и просто постыдный. Не обязательно писать о самом-самом. Главное, чтобы он получился реалистичным.

Студенты склонились над тетрадками. Кто-то сразу же начал строчить, другие хмуро сидели, положив ручку на бумагу. Я тоже взяла тетрадь и стала писать, и вскоре вся аудитория наполнилась скрипом ручек и шелестом бумаги.

Двадцать минут пролетели, но студенты еще не закончили.