Халед Хоссейни – Тысяча сияющих солнц (страница 41)
– Только мне надо кое-что вам сказать. – Докторша как-то смущенно зашептала Мариам на ухо.
– Что она говорит? – простонала Лейла. – С ребенком что-то не так?
– Да как же она выдержит? – вырвалось у Мариам.
Видимо, докторше послышались в ее голосе обвинительные интонации.
– Думаете, я нарочно? Я просто в безвыходном положении. Из того, что мне нужно, они мне ничего не дают. У меня нет рентгена, нет отсосов, нет кислорода, нет даже простых антибиотиков. Когда благотворители готовы дать средства, талибы стараются, чтобы деньги пошли на что-то другое. Или все забирают себе.
– Доктор-сагиб, может, я что могу для нее сделать? – спросила Мариам.
– Да что происходит? – прорыдала Лейла. – Можете сами купить лекарство, только… – Пишите название, – потребовала Мариам. – И дайте бумажку мне.
Судя по движению под буркой, докторша покачала головой.
– У вас не будет на это времени. Во-первых, ни в одной из близлежащих аптек его все равно нет. Вам придется бегать по всему городу, и кто знает, отыщете ли вы его. Уже почти половина девятого, вас еще арестуют за нарушение комендантского часа. И вряд ли это лекарство окажется вам по карману, даже если вы его найдете. А операцию надо делать немедленно.
– Скажите же наконец, в чем дело? – жалобно спросила Лейла, приподнимаясь на локтях.
Докторша тяжко вздохнула и призналась Лейле, что в больнице нет никаких обезболивающих.
– Но если мы еще промедлим, вы можете потерять ребенка.
– Режьте. – Лейла откинулась назад и подогнула колени. – Вытащите его и дайте мне в руки.
Лейла лежала на столе в старой операционной с обшарпанными стенами. Докторша тщательно мыла руки в тазу. Сестра протирала Лейле живот тампоном, смоченным желто-коричневой жидкостью. При каждом прикосновении Лейлу пробирала дрожь. Вторая сестра, слегка приоткрыв дверь, зачем-то выглядывала в коридор.
Сейчас докторша была без бурки, и глазам Мариам предстали тяжелые веки, седая прядь, усталые складки у рта.
– Они требуют, чтобы мы оперировали в накидках. – Докторша мотнула головой в сторону медсестры у двери: – Вот наш часовой. Увидит кого, даст знать, и я успею закутаться.
Она говорила деловым, почти равнодушным тоном, и Мариам поняла: женщина перед ней давно уже перегорела и рада уже тому, что ее не выгнали с работы. Ибо у человека всегда есть что еще отнять.
С каждой стороны стола вверх торчало по металлическому стержню. Сестра, которая мазала Лейле живот, прищепками прицепила к ним кусок ткани – занавесь между ней и хирургом.
Мариам встала у Лейлы за головой и нагнулась пониже. Их щеки соприкоснулись. Слышно было, как стучат у Лейлы зубы. Мариам взяла подругу за руку.
За занавесью двигались тени докторши и сестры, одна слева, другая справа. Рот у Лейлы стал похож на щель, зубы сжались, на губах показались пузырьки слюны, дыхание участилось.
– Мужайся, сестренка, – сказала докторша и склонилась над Лейлой.
Глаза у Лейлы широко распахнулись. Рот раскрылся. Жилы на шее напряглись. Лицо сделалось мокрое от пота. Пальцы сжались.
Но закричала она не сразу, чем и восхитила Мариам.
14
Выкопать яму пришло в голову Мариам. – Вот здесь, – сказала она, зайдя за сарай. – В самый раз будет.
Они попеременно долбили лопатой спекшуюся землю, выгребали сухие комки. На первый взгляд работы было не так уж много, ведь яма им требовалась небольшая и неглубокая. Только грунт был словно каменный. Уже второй год стояла опустошительная засуха. Снега зимой выпадало мало, а весенних дождей и вовсе не было. По всей стране крестьяне бросали свои участки, распродавали имущество, скитались от деревни к деревне в поисках воды, уходили в Пакистан, в Иран, оседали в Кабуле. Но мелкие колодцы и в столице все высохли, так низко опустились грунтовые воды. Лейла и Мариам часами стояли в очередях за водой. Река Кабул пересохла, русло ее обратилось в городскую помойку, полную всякой дряни.
Мариам стукнуло сорок. В волосах у нее появилась седина, под глазами набрякли мешки, она лишилась двух передних зубов – один выпал сам, а второй выбил Рашид, когда Мариам случайно уронила Залмая. От постоянного пребывания во дворе на солнце кожа у нее загрубела и покрылась вечным загаром.
Женщины передохнули, поглядели, как Залмай гоняется за Азизой, и опять принялись копать.
Углубление стало заметнее.
– Сойдет, – заключила Мариам.
Залмаю исполнилось два года. Он был пухленький, с густыми кудрявыми волосами, карими глазами и постоянным румянцем на щеках – совсем как у Рашида. Лоб у него тоже был как у отца – очень низкий.
Оставаясь вдвоем с Лейлой, Залмай был очаровательный малыш, веселый и резвый. Он обожал, чтобы его носили на закорках, частенько играл в прятки с матерью и сестрой, когда уставал, охотно сидел у Лейлы на коленках и слушал, как она ему пела. Его любимой песней была «Мулла Мохаммадджан» – заслышав ее, он сучил ножками, смеялся и подпевал, когда дело доходило до припева.
Лейла млела от его влажных поцелуев, умилялась ямочкам на локотках, розовым пяточкам, любила щекотать малыша, строила ему туннели из подушек и одеял, в которые он с восторгом залезал, радовалась, когда он засыпал у нее на руках, ухватив маму за ухо. Стоило Лейле вспомнить тот день, когда она лежала на полу в ванной, сжимая в руке велосипедную спицу, как у нее внутри все сжималось. Еще немного – и произошло бы непоправимое. И как только ей в голову взбрело! Сыночек был для нее истинным благословением. Все ее страхи оказались пустыми, она обожала Залмая. Так же как Азизу.
А Залмай души не чаял в отце. Когда Рашид приходил домой, ребенка было не узнать – становился непослушным, дерзким, легко обижался, долго дулся, назло маме проказничал.
Рашид разрешал ему все.
«Смекалистый какой», – только и скажет, бывало, глядя, как дурно ведет себя сын. На глазах у отца Залмай безнаказанно совал в рот и выплевывал мраморные шарики, зажигал спички, жевал сигареты.
Поначалу Залмай спал в одной постели с отцом и матерью. Потом Рашид купил ему кроватку с намалеванными на боках львами и леопардами, купил новые пеленки, погремушки, бутылочки (хотя и денег не хватало, и старые вещи Азизы были еще в полном порядке), купил игрушку на батарейках в виде цветка подсолнуха с сидящими на нем шмелями, которые жужжали и пищали под незатейливую мелодию. Подсолнух Рашид повесил над кроваткой.
– По-моему, ты говорил, заказов мало, – недовольно проворчала Лейла.
– Ничего, займу у друзей, – ответил Рашид.
– Так ведь отдавать придется.
– Все переменится к лучшему. После темной полосы всегда идет светлая. Смотри-ка, ему нравится.
Последнее время Лейла не так уж часто видела сына. Рашид забирал его с собой в мастерскую, где мальчик сидел под столом и играл обрезками кожи и резины, пока отец тачал обувь. Если Залмай валил на пол стойку с туфлями, отец мягко выговаривал ему; если история повторялась, Рашид откладывал молоток, сажал сына на стол и долго увещевал.
Его долготерпение было подобно глубокому, никогда не пересыхающему колодцу.
По вечерам отец с сыном возвращались домой – Залмай у Рашида на плече, – пахнущие клеем и кожей, таинственно улыбаясь, словно весь день только и делали, что плели заговоры. Пока Мариам, Лейла и Азиза расставляли тарелки, Залмай сидел рядом с Рашидом, увлеченный игрой, понятной только им двоим. Они тыкали друг друга в грудь, хихикали, кидались хлебными крошками, шептались о чем-то. Если Лейла заговаривала с ними, на лице Рашида изображалось недовольство, словно им помешал незваный гость. Если она хотела взять сына на руки или – еще хуже – Залмай сам тянулся к ней, Рашид прямо наливался злобой.
И Лейла отходила в сторону, неприятно задетая.
Однажды вечером – Залмаю совсем недавно исполнилось два – Рашид принес домой телевизор и видеомагнитофон. День выдался жаркий, но к ночи посвежело. Стало даже зябко.
Рашид уселся в гостиной и сказал, что купил все на черном рынке.
– Опять взял деньги в долг? – спросила Лейла.
– Это «Магнавокс».
Вошла Азиза и кинулась к телевизору.
– Осторожнее, Азиза-джо, – предупредила Мариам. – Пожалуйста, не трогай.
Волосы у Азизы сделались почти такими же светлыми, как у Лейлы, на щеках были точно такие же ямочки. Спокойная, задумчивая, девочка казалась не по возрасту рассудительной, а по речи, манере говорить, интонации ей никак нельзя было дать ее шесть лет. Лейла с легким сердцем поручала ей будить по утрам Залмая, одевать мальчика, кормить, расчесывать ему волосы. Азиза баюкала брата, успокаивала, когда тот слишком уж расходился. Как покачает сердито головой – ну точно взрослая!
Азиза нажала кнопку включения телевизора. Насупившийся Рашид схватил ее за руку и грубо отпихнул:
– Это вещь Залмая.
Азиза подошла к Мариам и забралась к ней на колени. Парочка была неразлучна. Мариам, с одобрения Лейлы, стала учить Азизу стихам из Корана. Азиза уже знала наизусть суру «Аль-Ихлас»[50], суру «Аль-Фатиха»[51] и четыре
«Это все, что я могу ей дать, – сказала Мариам Лейле. – Я ведь ничего не знаю, кроме молитв. У меня больше ничего нет за душой».
В комнату вкатился Залмай. Такими глазами, как Рашид на сына, зрители обычно смотрят на уличных фокусников. Залмай подергал телевизор за шнур, пощелкал кнопками, пошлепал ладошками по пустому экрану, так что на стекле остались мокрые следы. Когда следы высохли, Залмай опять повозил руками по кинескопу. Судя по всему, Рашид преисполнился гордости за сына.