Гюстав Кан – Солнечный цирк (страница 4)

– Подпиши, говорю тебе.

– Нет.

– Ты подпишешь – или мне придется применить силу.

– Эй, ко мне, на помощь!

– Я тебя отпустил, подписывай.

– Смотри, вот твоя заверенная копия.

После криков Франца дверь открылась и появились два его родственника и врач, о чем можно было догадаться по строгому черному костюму и белому галстуку вошедшего.

Он встал на разорванные бумаги.

– Господа, вы видите, что граф Франц сделал с семейными документами.

– Вон отсюда! – ревел Франц. – Я не сумасшедший, змеи вы подколодные, говорю вам, я не сумасшедший; я болен, я очень болен, а вы специально меня мучаете. Ах, мне надо всё бросить и уйти отсюда. Доротея, я пойду по дорогам, буду рассказывать твои старые сказки и просить милостыню. Я не хочу больше ничего этого видеть, оставьте, оставьте меня. Вам нужны деньги? Вот мой кошелек (кошелек полетел в голову Отто), вот пуговицы, вот карандаши, книги (всё полетело), вот моя одежда (он бросил свой редингот и в изнеможении упал на пол).

– Вы видите, доктор? Дорогие кузены, вы видите?

– В самом деле, в самом деле…

Антуан перетащил Франца в кровать.

– Оставим его в покое и будем действовать как вы скажете, – произнес врач.

Комната опустела; слышались лишь долгие, детские стоны больного, а рядом с кроватью плакала Доротея.

III

– Антуан сказал, что вы в парке, господин граф. Это прекрасно, гуляйте понемногу в это время – в одиннадцать часов, в полдень. Я больше не буду вам докучать; вам уже гораздо лучше; отдыхайте, ничего не читайте, поменьше разговаривайте, никого не слушайте. Посмотрите на эту статую: Гарпократ поднес палец к губам, как бы давая совет; в прежние времена это понимали как предупреждение вашим предкам о том, что им не следует распространяться о своих богатствах, но этот совет послужит вам позже, а пока относитесь к нему как к символу исцеляющего молчания. Ну что же, я откланяюсь; заверяю вас в глубочайшем уважении, господин граф. До свидания, госпожа Доротея.

И искусный врач элегантно удалился, песок поскрипывал под его большими ногами.

– Доротея, этот идиот точно ушел?

– Да, сударь.

– Ну так пройдемся немного, дай я возьму тебя под руку; ты очень стара и устала, но я изнурен куда сильнее, чем ты. Есть ли в твоем неистощимом запасе какая-нибудь легенда о том, как шестидесятилетняя старуха служит подпоркой тридцатилетнему старику?

– Ах, есть истории обо всех больных.

– А также о блудных сыновьях, да?

– Что вас беспокоит в связи с этим? Впрочем, это не легенда, священник называет ее притчей; она учит тому, что жестокие страдания могут привести к тихому счастью.

– А про птичку, которая поет в ветвях, есть легенда?

– О да, очень красивая легенда: о том, как соловей умирает, упав к ногам розы.

– А про пруд? Пойдем-ка к воде.

– Из прудов поднимаются зеленоглазые белые девы и забирают к себе маленьких детей, болтунов и весельчаков; ласкают, целуют их и незаметно опускаются с ними на дно озер, а потом носят их по ручейкам и рекам; они развлекают детей, показывают им танцующих рыбок и маленьких фей – совсем маленьких, не больше флакончика для духов, показывают раков, стремящихся поймать солнечные блики, угощают печеньем из льдинок, дарят им губки, душистые травы, кораллы и жемчужины, потерянные знатными дамами; если же они видят на берегу усталого спящего человека, они снимают с него обувь, что дает отдых ногам, купают его, что расслабляет всё тело; чтобы уберечь его от солнечных лучей, они кладут ему на лоб шляпу, сплетенную из дурманящих трав, из ивовой коры, из тростника и вьюнка, а потом удаляются, приложив палец к губам.

– И что же, Доротея, они никогда не показывают им красивых утопленников?

– В этих чистых водах нет утопленников.

– Ну тогда пойдем к другим водам, к тем, которые текут по зловонному, как человеческая душа, илу, туда, где ползают огромные жабы, похожие на моего брата, или где есть утопленники, раздутые и посиневшие, к водам, населенным тысячами живых клешней, тысячами жал. Вот, Доротея, настоящая легенда о воде.

– Она отливает белизной и синевой, по ней плавают и резвятся на солнце белые лебеди.

– Она серая, как свинец, Доротея, а лебеди – это знак того, что существует жадный владелец, который грабит своих братьев, но в то же время бросает животным хлебные крошки. Отведи меня к мраморной скамейке, Доротея. Ах, я хочу спать. Знаешь ли ты легенду о сне?

– Ох, есть очень красивые: например, о детях, которых счастливая судьба разбудила на краю колодца, или о душах, блуждающих повсюду, пока тела спят; они видят Бога и апостолов, слышат музыку; есть история о заколдованном шмеле – золотистом, мохнатом, толстеньком, похожем на круглую маленькую бутылочку, что, однако, не мешает ему быть проворным; при этом он не всемогущ, он не может разогнать все дурные сны; вот что он делает: летает вокруг спящих, и если, засыпая, они не грустили, его ж-ж-ж-ж-ж-ж и з-з-з-з-з-з кажутся им прекраснейшей мелодией, а души спящих летят на его крылышках туда, куда им больше всего хочется попасть; если же человек заснул, будучи в печали, если его гложет обида, тогда добрый шмель начинает жужжать громче и будит спящего, чтобы ему не снились еще более грустные сны, чем то, что он переживает наяву.

– Ну что же, твой шмель будит меня не слишком часто, и это с его стороны благое дело. Я хочу пить, Доротея. Нет ли у тебя сказок про вино?

– Ох, дорогой хозяин, эти сказки вы знаете лучше меня, и стаканчик, который я вам налью, когда мы вернемся, расскажет их вам лучше, чем старая Доротея.

– Хорошо, давай вернемся, пойдем в большой зал, окна которого выходят на площадь. Я хочу немного посмотреть, как живут люди.

– И это пойдет вам на пользу, добрый мой господин; идемте, я помогу вам подняться по лестнице. Смотрите, именно по этим ступеням ходили ваши предки в дни больших праздников, свадеб! Ах, если бы вы только захотели!..

– Ладно, ладно.

– В день свадьбы вашего отца – мы с Антуаном видели – эта лестница была вся в цветах, живых и вытканных на ковре; здесь царило счастье.

– Ладно, старушка Доротея, я счастлив по-своему.

Он медленно поднимался по каменным ступеням; Доротея опережала его на шаг. Она усадила страдальца в кресло около большого окна и поставила перед ним графинчик и бокал.

– Выпейте, сударь, это хорошее вино, лучше пить его, чем вашу смесь из вина с крепким алкоголем; оно прекрасно, оно освежает.

– Да.

И вскоре после того как граф выпил, его голова опустилась на грудь и он заснул, а старушка со своим шитьем устроилась в сторонке.

Был конец осени, и стоял прекрасный день; солнце, как будто готовясь отдохнуть перед тем как уступить место туманам и дымке, светило благосклонно и ласково, и его лучи согревали сутулые плечи и сильно поседевшие волосы графа Франца.

IV

Жужжит ли этот толстый шмель вокруг спокойно спящего, но слабого и анемичного человека? А внезапно раздавшиеся шаги – что это? Знак приближения врага, бродящего по коридорам, или чеканный топот шагов людоеда? Добрый шмель вновь начинает выводить свои рулады. Граф Франц прекрасно знает, что не спит, тем не менее глаза его закрыты. Кто же спит? Спит усталый бедняк, на которого граф Франц смотрит с симпатией, одаряя распростертого на дороге бродягу всем милосердием своей старой приятельницы, чья душа, одетая в белое, склоняется к нему и говорит: «Франц, надо пожалеть этого беднягу, когда вы тяжело болели, у вас были глаза, как у него» – «Ладно, позаботимся о нем». И граф Франц погружается в восхитительный душевный покой. Но вот враг, он надвигается с грохотом, похожим на раскаты грома, и Франц вздрагивает, вцепляется в подлокотники кресла, в глазах его растерянность; старая Доротея быстро подходит к нему и говорит ласково:

– Ничего страшного, мой добрый господин, это всего лишь музыка. Хотите взглянуть в окно?

– Да, да.

И Франц, охваченный возбуждением, отбрасывает свои пледы и склоняется над перилами балкона; Доротея обхватывает его руками и делает знак Антуану, который слоняется без дела по площади; Антуан тотчас же оказывается рядом с графом. Ах, это полуденное осеннее солнце, согревающее северную деревню…

Вдруг раздается гул голосов, и только что пустовавшая маленькая площадь, как по мановению волшебной палочки, заполняется людьми. Яркий луч золотит желтые листья лип, его веселые маленькие посланники садятся по-турецки на ступени маленькой церкви; маленькая серебристая фея устраивается на бронзовом маскароне фонтана, и изогнутая струя воды сверкает бриллиантовыми искорками. Повсюду стоят маленькие кирпичные домики; девочки, девушки и женщины, лица которых обрамляют красные, розовые и золотистые косынки, расшитые порхающими бабочками цвета лазури или топаза, граната или крови, заполняют площадь, похожую на залитое солнцем поле, над которым летают красивые насекомые и весело поют птицы. Они здесь и там, и на дороге, уходящей вправо, если смотреть с балкона, – на дороге, ведущей в поле, к мельнице; вдоль дороги растут серебристые ивы и высокие тополя, их серо-зеленая листва безмятежно посверкивает в легком золотистом тумане; вот они сбегаются c нежным щебетом, за ними дети в разноцветных одеждах, затем почти бегом появляются довольные мужчины с фарфоровыми трубками в руках, в сдвинутых на затылок картузах. Но в основном повсюду девушки и женщины – они вокруг ограды фонтана, в окнах среди цветов, они на коньках крыш – как дикий виноград, вьющийся по стенам хижин греческого острова Китира; они на ступенях церкви – словно крестьянский хор, а фанфары, звучащие вдали, возвещают о начале охоты. Звуки музыки незаметно приближаются, как будто под сенью расцветающего желания, и вот уже по улице, ведущей налево, – с балкона видно лишь ее начало – на площадь выходит танцующая толпа, пьяная, как прекрасные спутницы Диониса и Силена, галдящая, поющая, очарованная, и мальчишки, кувыркающиеся и ходящие колесом, и смеющиеся девчонки, стремящиеся занять место в тесной толпе рядом с фонтаном, около церкви, у решетки замка, и снова вокруг разноцветные накидки, снова юность, сбывшиеся надежды, снова повсюду глаза, сверкающие от радости видеть происходящее и от наслаждения жизнью. За поворот дороги уходят тысячи влюбленных бриллиантов, тысячи цветов небесной красоты, и посреди здравиц и приветствий раздаются звуки трубы, в которую трубит всадник в пурпурных одеждах.