Гюстав Кан – Солнечный цирк (страница 5)

– О, – прошептал Франц, – вот это день, вот это день!

Одетые в пурпур и золото всадники едут верхом на восьми огромных белых жеребцах прусской породы, с широкими спинами и высокими ногами, в посверкивающей медью сбруе и под попонами из малинового бархата; кони торжествующе ставят тяжелые копыта на брусчатку площади; трубы возвещают о триумфе силы. Потом появляется высокий длиннобородый старик в короне верхом на черной арабской лошади в длинной попоне, расшитой солнцами и звездами; лошадь приплясывает на месте и покачивает серебряными удилами; старика сопровождают двенадцать закованных в доспехи рыцарей: это Карл Великий и его свита. О! В латах рыцарей посверкивают отблески зари, праздника, цветов, тускло мерцает свет горящих костров. За ними одетые в белое и золотое сарацины с другими резвыми арабскими скакунами в поводу: шелковистые хвосты и гривы белых переливаются серебром, а в кротких глазах темно-рыжих мерцает огонь. А этот рыцарь с бархатным знаменем в руках, расшитым золотыми нитями и усыпанным драгоценными камнями, которого едва удерживает на себе сильный нормандский конь, кто это – Роланд? Галаор? Скрывает ли забрало спокойные глаза Готфрида Бульонского или горящие очи Танкреда? А кого он тянет за собой? Наверное, побежденных, или же это его веселые, смеющиеся придворные: четверо мужчин с красными носами и набеленными лицами, одетые в двуцветное платье, играют в жмурки, а из толпы доносятся взрывы хохота – такого молодого, такого свежего, из глаз девочек льется настолько опьяняющая радость, что граф Франц буквально тонет в ней. Перед оркестром шествуют седобородые старики в монашеских одеяниях, похожие на шустрых гномиков. А вот и рычащий лев! Повозка, запряженная восьмеркой буйволов, окруженная босоногими погонщиками в коротких куртках, с красными платками на головах, везет крепкую клетку. В клетке свернулись клубком два льва, настороженные, раздраженные, словно готовые к прыжку. Следом еще одна клетка, в ней огромный усатый тигр, злобно бросающийся на решетку, а завершают шествие рыцарь и несколько гусар в расшитых серебряными и золотыми галунами мундирах, с остановившимся взглядом, усатые, с лицами, похожими на собачьи морды.

– Надо же! Он больше похож на Отто, чем на меня, – сказал себе Франц.

Несмотря на смех, его бьет дрожь. Помрачнев, он видит рабов, одетых в шкуры животных, ведущих мимо него закованных в цепи медведей, сторожевых псов на длинных поводках, тянущих за собой сатиров и огромных слонов. Однако зрелище тесной толпы девушек вокруг фонтанов быстро успокоило его. То ли кабилы, то ли копты в длинных прямых голубых платьях, молодые итальянки в тяжелых янтарных ожерельях и с медными кувшинами на головах, девушки из Прованса в черном бархате и белом муслине, танцующие каталонки, резвые андалуски, крестьянки в корсажах, отделанных алой тесьмой, в белых шелковых фартуках, золотоволосые голландки в кружевных головных уборах, русские в красных кожаных сапожках, похожие на изящные амфоры язычницы, все молодые красавицы, населяющие солнечные равнины и зеленые горные склоны, вызывающие мысли о возбуждающем аромате спелого винограда, о молочных фермах, о прохладных родниках, бьющих на прелестных полянах; а следом за ними – элегантные дамы, какими можно любоваться в Булонском лесу, в Гайд-парке или в Пратере. В сияющей повозке, запряженной четверкой лошадей – белой, вороной, рыжей и буланой – сидит женщина! Солнечные лучи играют на лошадиных попонах и повозке; у ее ног негритянка и молодой аннамит в зеленом тюрбане; на ней простое белое одеяние, на пальцах и на запястьях серебряные кольца, молочно-белая шея и руки обнажены, глаза сияют полуденной небесной синевой, на щеках играет розовый румянец, длинные волнистые волосы, чей блеск может соперничать с солнцем и пламенем, отливают медью и золотом. В одной руке эта прекрасная, гордая и смелая женщина держит поводья, в другой скипетр.

И Франц прошептал:

– Солнечная Принцесса!

Вокруг нее воцарилась восторженная тишина; тысячи маленьких крестьяночек больше не смеялись и не разговаривали. Она держала всех их в таком напряжении, что, возможно, они ее не узнавали. Ничто из ее образа не осталось в памяти Франца. Лишь ощущение чего-то летнего, напоминающего об огромных розах с золотыми шипами. Взгляды всех собравшихся смягчались, встречаясь с ней. Она удивляла, немного пугала, как нечто новое, как новый цвет, появившийся на горизонте.

Ее неподвижность вызывала благоговение; он шел бы за ней следом очень долго, пока оставались видны ее ленивые плечи, если бы за ее спиной не раздались радостные фанфары и не появилась свита в виде рыцарей в голубом и серебряном, на огромных белых прусских лошадях с расшитыми золотом и драгоценными камнями бархатными знаменами.

И Франц, как будто пробудившийся от сна, сказал старой Доротее:

– Не Лорелея ли шествует по дорогам?

Он видел, как поток крестьянок, переливающийся изумрудным, алым и розовым, словно прозрачная морская гладь под лучами солнца, извиваясь, следует за духовым оркестром; устав от напряжения, с которым наблюдал за этим потоком, устав от своей болезненной слабости, он потерял сознание, прошептав:

– Солнечная Принцесса!

Ах! Пусть эти рыцари насквозь проспиртованы, а золото на них самоварное, пусть на усыпанных драгоценными камнями бархатных знаменах в их руках написано ЦИРК КРАМЕРА, пусть у львов вырваны зубы, а женщины у фонтана старые и помятые – какая разница! Он видел солнечную повозку и, как и он, ее видели сотни полных восхищения наивных глаз, потрясенных или влюбленных. Это была Лорелея, пришедшая и к богатым, и к бедным. Наступил день, солнечные лучи разгоняли тьму. На него наступал рок, фатум с лицом олимпийской богини, ослепляющий солнечной красотой.

– Ну вот, господин граф, на улице пока для вас слишком свежо.

– Нет, Антуан, нет, всё прошло. Что это было? Уйди. Нет, ты останься, Доротея. Что со мной было? Что произошло?

– Возможно, вам помешал этот шум, звуки музыки.

– Да, Доротея! Я помню победную призывную музыку и кого-то в разноцветных одеждах.

– Это был цирк, – промолвила Доротея.

– Цирк?

– Да, цирк Крамера. По утрам они переезжают с места на место; на денек останавливаются в деревнях, на пару дней – в небольших городках, на неделю – в городах покрупнее.

– Ах да, Лорелея же встретила трувера, который, чтобы заработать на жизнь, заделался бродячим комедиантом, и красота Лорелеи очаровала всю труппу; в ожидании, пока на ее пути появится кто-то другой, кого она сможет околдовать, она встречает епископа или принца, теперь вот ей встретился граф Франц. Доротея, напомни Антуану, пусть он приготовит мне одежду; я хорошо себя чувствую и собираюсь выйти, хочу пойти в цирк, хочу жить и веселиться. Налей-ка мне вина.

– Вина вам уже достаточно, мой господин.

– Нет. Теперь вино принесет радость, это будет вино жаркого лета и солнца, которое я вбираю в себя. Виноградный сок еще до конца не перебродил, так что кровь моя не закипит. Вина, старушка Доротея! Кто же этот бессмертный граф Вакх, румяный и белолицый в окружении красных и желтых рож, служивший экономом в некоем тирольском монастыре? Я пью теперь вино, как тот бессмертный Вакх. «Эвоэ!» – кричали вакханки, приветствуя своего повелителя, и это, старушка Доротея, куда лучше, чем «будьте здоровы!», это означает «да будет здорова и светла ваша божественная душа!». Возьми стакан, Доротея, и давай чокнемся. Эвоэ, старушка Доротея!

– Точно, хозяин, вам гораздо лучше, вы веселы, вы здоровы.

– И я собираюсь выйти.

– В парк?

– Нет, в деревню.

– Ах, но барону Отто это не понравится.

– Тем лучше.

– Антуан не осмелится ослушаться его.

– Он меня запрет?

– Ох, нет, на это он не отважится, он слишком любит вас, но сочтет своим долгом предупредить барона.

– До тех пор у нас будет сорок восемь счастливых часов, и к тому же я излечился.

– Не знаю, следует ли мне сказать, хозяин, вам вряд ли понравится, но это необходимо, так будет лучше, коль скоро вы выздоровели.

– Так в чем дело?

– Антуан больше предан Отто, нежели вам. А я люблю вас несмотря ни на что, я нянчила вас в детстве; Антуан же прежде всего любит вашу семью, а Отто для него – как военачальник. Я поговорю с ним, он будет вас сопровождать, но с ним вы не будете свободны.

– Я просто хочу сходить в цирк; сегодня со мной пойдешь ты, ему будет нечего возразить.

– Наверное… пойду поищу Антуана.

Слуги, словно бабушка с дедушкой, ласкающие маленького внука, очень осторожно и нежно дотрагивались старческими пальцами до графа Франца, говорили разные трогательные глупости, причесывали и помадили его.

– Скорее, скорее, – говорила Доротея, – шевелись, Антуан, пусть граф успеет выйти, пока солнце не село.

– Но это же ты мне мешаешь и задерживаешь меня. Принеси галстук.

– Вот он.

– Что ты стоишь столбом, почисти немного шляпу.

– Так, хватит, успокойтесь. Антуан, не ругайте старую Доротею за то, что у нее ноги не как у двадцатилетней; вы ведь и сами постарели, Антуан, у вас рука слегка дрожала, когда вы держали ножницы.

– Это от волнения, господин граф, и от удовольствия; вы же так долго пребывали в печали и затворничали, а теперь вы веселы и здоровы, это такое чудо.

…Но граф, однажды оказавшись на грани безумия, видимо, не мог внезапно перестать беспокоиться по любому поводу…