Гюстав Кан – Солнечный цирк (страница 12)

– Теперь?

– Теперь я молюсь, чтобы мои мгновения остановились, потому что жизнь коротка и счастье мимолетно; минуты исчезают с веселым жужжанием пчел, спешащих к далеким спрятавшимся великолепным цветам, – они им интереснее, чем моя душа, они улетают, больше не обращая на меня внимания; я бы хотел удержать их, но не знаю, как это сделать. Твои же минуты, моя солнечная Лорелея, благодаря волшебству твоей красоты от тебя не улетают: их задерживает твой взгляд, твои локоны, твои пальцы, твои плечи, и, приближаясь к тебе, я испытываю страх, что моя тяжелая поступь раздавит какую-нибудь прекрасную призрачную бабочку, искрящуюся радостным опьянением.

– Что ты имеешь в виду?… Слабая смертная женщина хотела бы, чтобы ей растолковали эти возвышенные речи.

– Я хочу сказать, что счастлив рядом с тобой, что это счастье приводит меня в ужас, что оно подобно светлому солнечному лучу, проникшему в старый дом и сеющему повсюду улыбки, за исключением нескольких темных закутков, где еще подрагивает давняя паутина, а на стенах поблескивают капли влаги. Я опасаюсь, как бы моя душа, которая научилась и привыкла вприпрыжку бежать за солнечным лучом, не испугалась бы однажды, не обманулась бы и не забилась бы в один из этих мрачных углов!

– Будь спокоен, я прослежу за этим, и знаешь… я хочу, чтобы ты был весел. Веселость так идет тебе. Смотри, падающая звезда… Знаешь, надо загадать желание, быстро, пока она не упала, и тогда оно исполнится.

– Ты загадала?

– Да.

– Ну так давай я его исполню. Что ты загадала?

– Я тебе скажу, но сначала надо дождаться, чтобы упала еще одна звезда, и настанет твоя очередь загадывать желание и моя очередь исполнять его.

– Но каково твое желание?

– Нет, не скажу, иначе ты не успеешь загадать.

– У меня есть одно желание.

– Это не одно и то же. Будь внимателен: все всегда считают, что желание у них наготове, а на самом деле это не так, и звезда падает.

Они облокотились на парапет и стали смотреть в восхитительную вечность, подвижную и монотонную. Вокруг них витали спокойные ароматы, поднимавшиеся из долины и опять в нее опускавшиеся. Лорелею и Франца омывали волны любви, ее голова опустилась на его плечо. В этот час, этой прекрасной ночью всё вокруг звучало: слышалось то сонное бормотание, то музыка поцелуев в куртинах, то трели заблудившихся птиц; казалось, какой-то волшебник соединил все эти звуки в торжественную мелодию, льющуюся под сурдину из труб огромного органа, которую подхватывали взволнованные скрипки, и все эти звуки ласкали человеческий слух, как спокойное дыхание моря, с мягким, тихим и почти таинстенным плеском замирающее в прибрежном песке.

– Смотри, смотри, звезда! Ты видел, она упала туда, за холм; ты загадал желание?

– Ну хорошо, я хотел бы, чтобы по крайней мере на две недели, на две долгие недели ты оставила цирк и чтобы мы провели эти две недели вдвоем, спрятавшись в каком-нибудь уголке… вот так.

– Ну что же, с удовольствием. Устроим это.

– А каково твое желание?

– Я скажу тебе в начале наших каникул; у тебя будет время подготовиться. Но ты согласен его выполнить, каким бы оно ни было?

– Согласен.

– Как я рада! Кстати, посвежело, вся эта темнота может нам навредить. Давай вернемся в город. Я хочу развлечься.

– Нет, останемся еще немного…

– Нет, нет, я хочу повеселиться. Побежали вниз наперегонки, кто быстрее.

Она бросилась вперед. Он поймал ее и поцеловал в волосы. Они замедлили шаг, но всё еще шли быстро. Миновали меланхоличного часового, стоявшего на посту у сторожевой будки около моста, пошли по темной, заросшей травой набережной; в окнах какого-то дома мелькали фигуры, там был бал и царило веселье; они вышли на ярмарочную площадь, где редкие огни освещали оставшиеся лотки, и вскоре оказались в большом дворе гостиницы, ярко освещенном и полном веселого шума; из небольшого фонтанчика время от времени вырывались длинные сверкающие струи; за столиками сидели офицеры в фуражках и при блестящих эполетах, слышался их смех и разговоры.

Директор Крамер, увидев прибывших, поднялся из кресла-качалки.

– Я ждал вас, господин граф. Я получил кое-какие новости касательно вас.

– Хорошие или плохие? – спросила Лорелея.

– О, мне абсолютно всё равно, – прошептал Франц.

– Вероятно! – воскликнул Крамер. – Но они не так уж плохи: они заслуживают того, чтобы я вас ждал. Я сообщу их вам за бокалом шампанского.

Они сели за столик в большом зале, где начинался ужин. Клоун Мастер Прайс, которого на самом деле звали Вилли Мюллер, одним пальцем наигрывал на рояле польку.

Крамер заговорил:

– С тех пор, как вы, господин граф, соизволили почтить меня своим доверием и разрешили мне внести в ваши дела немного методичности, порядка, свойственного нам, скромным деловым людям, а также немного предприимчивости, характеризующей артистов вроде меня, любящих искусство, а также знающих жизнь, мы достигли некоторого прогресса, и я поздравляю себя и вашу прекрасную подругу с тем, что мы совершенно не стремились к тому, чтобы ваше безразличие привело к непоправимому…

Крамер замолчал, глядя на то, как четко, буднично и в то же время весело бокалы наполняются шампанским; он взял свой, произнес тост за здоровье «нашей дорогой звезды», сделал глоток и продолжил:

– Естественно, в этих обстоятельствах я действовал не самостоятельно. Те времена, когда художник в глазах судей безоговорочно выглядел распутником, миновали. Особенно это касается нас: в прежние времена у нас была дурная репутация – вслух этого говорить не решались, но считали нас кочевниками и чуть ли не бродягами… Но поверьте мне, господин граф, в наш просвещенный век не встретишь бродяг с сорока ценными лошадьми, собственность на которых оформлена надлежащим образом. Шуты и паяцы не могут показать публике шесть безупречно дрессированных слонов – ученых, настоящих артистов, которые по закону принадлежат вам. Когда пятьдесят талантливых и предприимчивых человек, работая на вас, имеют средства к существованию, вас нельзя назвать босяком или разбойником с большой дороги. Жители городов, в которых я даю представления, приносят мне деньги, но и я оставляю там свои, наши, ваши; впрочем, откровенно говоря, я горжусь тем, – подчеркнул он, – что показываю людям красоту. Мисс Лорелея, я пью за вашу красоту.

– Вы абсолютно правы, – убедительно произнес граф, – и будьте уверены, я вижу в вас столько достоинств, сколько вы сами не смогли бы обнаружить в себе.

– Крамер удивительно талантливый человек, – подтвердила мисс Лолли.

– Да, однако в данном случае дело не в этом, – продолжил Крамер. – Я не могу надеяться, мои скромные поэтические взгляды со всеми моими веселыми клоунами, блестящими наездниками, лошадьми и прочими ценными животными, делающими мой цирк роскошным, так вот, я не могу рассчитывать на то, что мне удастся ослепить судей ни клоунами, через которых передается мое чувство юмора, ни сверкающими кавалькадами, в которых выражаются мои скромные поэтические взгляды, ни лошадьми и другими ценными животными, составляющими роскошь моего выдуманного дворца; уже прошло то время, когда я мог очаровать их демонстрацией разных Фрин, олицетворяющих мое представление о красоте; я осмеливаюсь, господин граф, обнаружить у себя определенный дилетантский вкус, поскольку мое восхищение близко к вашему.

– Крамер, вы слишком многословны, – заметила Лорелея.

– И безрассуден, я знаю это, и я поспешу, но пусть сначала наши бокалы наполнятся и мы выпьем за вас, мисс Лорелея. Мы сделаем это однажды вечером в цирке, и артиллерийские залпы или по крайней мере фейерверки возвестят городу, что мы, с бокалом в руке, воздаем должное божественной Лорелее. Однако перейдем к сути. Видите этого злосчастного Вилли Мюллера, который мучает нас своей музыкой? Так вот, странное дело, у этого клоуна есть брат, который почти адвокат, во всяком случае, пройдоха каких мало. Смешно, не так ли?

– Отнюдь, – сказал граф Франц.

– Правда?

– Совсем нет, – настаивал граф.

– А почему, друг мой? Что это за парадокс? Поведай нам.

– Нет никакого парадокса; клоун, адвокат, юрист – все они силятся ходить на руках, образно говоря.

– Это правда. Во всяком случае, Фриц Мюллер, мой поверенный, весь состоит из разных тонкостей, промедлений, замечаний, придирок и так далее… как и его уважаемый брат. Когда-то в их семье был гуттаперчевый человек; умер, к сожалению.

– Таким образом, семья теперь неполная.

– Если бы я всё делал сам, меня обвиняли бы в мошенничестве, в разных фокусах, а эта обезьяна Фриц Мюллер проворачивает их за меня, и у него получается лучше, потому что он в своем праве. Он медлит, тянет; он изматывает нетерпеливого противника.

– Да, – прошептал Франц, – мой брат нетерпелив.

– Не знаю, каким образом, и, полагаю, вы тоже не знаете, он смог вытащить на свет божий доказательства вашей дееспособности.

– Боже мой, как?

– О, это его секрет.

– Это не наш секрет, – сказала Лорелея со смехом.

– Так что ходатайство о лишении вас прав, поданное вашим братом и имевшее все шансы на немедленный успех, только что было отложено до дальнейшего уведомления; у вас есть время: тот, у кого есть время, выигрывает дело.

– А чем эта отсрочка может быть мне полезна?

– Во-первых, если вы соизволите поинтересоваться ходом процесса и явитесь на разбирательство, то вполне вероятно, что ваши судьи увидят человека в несравненно лучшем состоянии, чем полгода назад. К тому же признать недееспособным человека, который путешествует по миру и живет нормальной жизнью, гораздо труднее, чем действовать против одиночки, который рвет документы, никого не желает видеть и производит на окружающих неблагоприятное впечатление лунатика и мизантропа. Люди, и в том числе судьи, не любят мизантропов. Ну и у вас есть время что-то сделать, доказать свою надежность, что там еще?