Гюстав Кан – Солнечный цирк (страница 14)

Ходят слухи – это доктор Мюллер распустил их по округе, но поговаривают и обратное, – что графиня Эдит будто бы заявила, что не желает жить здесь; говорят также, что ваш брат хочет продать замок и что, если он выиграет процесс, вам останется лишь старый замок Ляйтерст, примостившийся на горе, где всегда такой холод. Антуан сказал мне как-то вечером: «Старушка Доротея, хозяева разлюбили свой дом; нам не удастся дожить здесь свои дни». Как было бы хорошо, хозяин, если бы вы вернулись и разгромили своих недругов.

В библиотеке я всё расставила по местам. Всё так, как было накануне вашего отъезда, а Фроунд, который всё время грустит, постоянно укладывается на белую козью шкуру.

Простите болтовню старой служанки, которая нянчила вас, когда вы были ребенком, и примите знаки ее уважения и полнейшей привязанности.

Ваша старая Доротея.

– Так. Если ты мне и должен что-то, так это красивую легенду. Что же до меня, я согласна с мнением деревенских жителей, твои действия способствуют всеобщему счастью.

– Безусловно.

– Я не шучу, ты подаешь пример. Если бы они бросили всё это, свои хижины, вечную нужду и нищету, и пустились бы вместо этого на поиски приключений, их несчастье не было бы столь велико, и им стало бы веселее.

– Лорелея, в твоих жилах течет кровь бродяги. Ты дитя разных рас и желаний. Знаешь, что поражает меня сильнее всего в этих деревенских россказнях?

– Нет.

– Ну так это то, что их распускают самые бедные, те, кто меня почти не знает, те, кто придумал для себя мой идеальный образ, мой подлинный образ – не того человека, которым я стал, но такого, каким я должен был стать, потому что все обстоятельства моей жизни, начиная с колыбели, случайны и не связаны друг с другом; жизнь, эта злая фея, погружает в них детей, и в результате они вырастают не такими, какими должны были бы стать.

– Возможно.

– Еще меня поражает то, что именно «я» настоящий, «я» неопределенный, «я» бродяга, который, конечно же, существует – но где? не знаю, – оказался перед окном Ганки-анабаптиста. Он и его домочадцы – простые и правильные люди; они идут по жизни, освещая себе путь фонарем на два шага вперед; по вечерам они собираются вокруг своей лампы. Их не беспокоят темные углы в комнате, до которых не доходит ее свет. Они живут в этом маленьком освещенном кругу, которого достаточно для их мыслей. Моя тень, приблизившись, затмила их свет. Ганка должен был выйти из дома, идти сквозь ночь, звать и на ощупь искать следы моего присутствия. Если бы они шли со мной, они бы тоже шли во тьме. Рассказ Ганки – неплохая притча обо мне.

– Старая Доротея – фантазерка.

– А кто знает, сколько всего прошло через ее голову за столько лет, пока она слушала разговоры, сидя за шитьем, или молилась? У нее такие же морщины, как и у других добрых женщин, ее движения скромны и надежны. И тем не менее она не такая, как все, потому что осталась собой, потому что к ней не прилипло ничего случайного и беспорядочного. Впрочем, она была бедна и ее фантазии никого не волновали.

– А тебе бы не хотелось оправдать надежды этих людей?

– Я устал, я родился усталым. Эта усталость, как древесный сок, струилась через всё мое генеалогическое древо и наконец достигла моей слабой ветви. До нашей с тобой встречи во мне блуждало время, трогая мой мозг своими холодными пальцами или убивая меня разнообразными шумами. Я не хочу действовать, не хочу ничего делать, я хочу смотреть; у меня достаточно сил, чтобы смотреть долго.

– На что же ты смотришь?

– На тебя, на беспорядочный ход твоих мыслей и капризов, то грустных, то веселых; цирковые представления, твоя роль в которых заключается в том, чтобы демонстрировать свою красоту, – это как парад твоих инстинктов и ума; они противоречат друг другу, и многие об этом не подозревают. Ты – человек действия; твои действия совершенны только тогда, когда ты о них не думаешь. Тогда всё в тебе начинает действовать автоматически. Что же до меня, то я не хочу быть автоматом.

– Франц, ты серьезно полагаешь, что я автомат?

– Есть ли в тебе хоть одно движение, хоть одна улыбка или слово – хоть что-то, что ты могла бы объяснить иначе чем желанием нравиться, производить ошеломляющее впечатление своей красотой, затмевать всё вокруг золотым сиянием? Разве ты отдаешь себе отчет в происходящем, гарцуя на лошади во время всеобщего ликования, когда я наблюдаю за тобой из укромного уголка? Не чувствуешь ли ты себя понастоящему собой, когда не думаешь о том, что делаешь?

– Да, но какое отношение…

– Ну вот, а я не умею, как ты, жить полной жизнью, жить чтобы жить. Я никогда не забываюсь, и именно поэтому в дверях моего дома всегда есть человек, который своей тенью заслоняет от меня свет и который исчезает, когда я переступаю порог.

Лорелея задумчиво посмотрела на Франца.

– Куда мы идем? – спросила она.

– Куда хочешь.

Они снова пошли по тропинке, полной различных звуков и ароматов, и оказались на перекрестке двух дорог. Они не знали, какую из них выбрать, чтобы не уйти слишком далеко от города, и тут заметили человека, быстро шедшего в их сторону. Когда человек подошел ближе, они увидели, что он одет во всё черное, в руке держит шелковую шляпу и отирает пот со лба. По его сюртуку свисало украшение – фиолетовая лента, по концам расписанная пальмами.

Франц спросил у него дорогу.

– Очень рад, сударь, помочь: вам сюда. Я, кстати говоря, знаю здесь все дороги. Я местный житель… А вы иностранцы?

– Да, сударь. Вы, я полагаю, городской учитель.

– Да, сударь, – отозвался тот, с заметным удовольствием разглядывая свой знак отличия. – Я имел удовольствие любоваться мадемуазель в цирке… Очень рад быть вам полезным.

– Так куда нам идти?

– Направо…

– До свидания, сударь.

– Видишь, Лорелея, вот счaстливый человек, – продолжил он. – Во что он верит, о какой религии сообщает нам лента, которую он носит с таким благоговением? Это интересно лишь верующим; а что же остается тем, кто освободился от веры и предстал перед огромной плоской равниной, полной призраков? Только золотисто-белокурые призраки, заставляющие поверить в то, что всё остальное действительно существует.

IV

Лорелея сдержала обещание. Она получила от Крамера двухнедельный отпуск, и, как желал того Франц, мечтавший сменить обстановку, привычки, пространство, окунуться в свежий воздух и испытать новые удовольствия, вечером они отбыли на юг тряским скорым поездом. Франц спал неспокойно, словно был охвачен лихорадкой.

Сначала ему приснился рассерженный Отто, прискакавший верхом к ограде замка Эльборн и кричавший на Антуана:

– Старик, мой замок погружен в какой-то траур, и это длится уже давно. Убери эти черные ленты и наведи порядок. Поскольку я здесь не живу и замок пустует, пусть по воскресеньям снова будет открыт доступ посетителям. Понятно, старик?… – И он исчез.

Антуан тут же оказался переодетым в какую-то специальную ливрею и стал похож на опрятного и аккуратного управляющего замком из прошлого века; парик на голове сделал черты его лица тоньше и как будто хитрее, а на появившейся семенящей походкой Доротее было платье в цветочек, волосы напудрены, на щеке мушка.

– Надо скорее выполнять распоряжения господина Отто, чтобы он не столкнулся здесь со своим братом. Представляешь, какой шум поднимется, если они встретятся! Как я выгляжу, старик Антуан?

Тут перед решеткой замка остановилась бричка; из нее вышли несколько человек – бледный Пьеро, какой-то англичанин с огромными бакенбардами, – казалось, что на каждой его щеке лежит по кулаку в перчатке соломенного цвета, некто в плоской фуражке, одетый во что-то полосатое, как матрас, по всему дородному телу усеянный маленькими бантиками, директор цирка Крамер во всём черном, с короной на голове и дирижерской палочкой в руке, клоун Прайс в белой блузе, с колодой карт или, возможно, разноцветных карт таро, разбросанных картинками вверх. Он тут же сделал колесо и воскликнул:

– Я прошелся по всем картам, они все коснулись земли, всех ждет удача!

И Лорелея, одетая в бежевое дорожное платье, с лорнетом в белом кожаном футляре, висящим через плечо, в тирольской шляпке с петушиным пером на тщательно уложенных волосах дернула за звонок. Раздался тонкий звон, как будто серебряные шарики посыпались в серебряный бассейн, и прибежал старый Антуан, двигавшийся скользящими шагами, как будто марионетка на шарнирах, и Лорелея произнесла чистым, серебристым, звонким голосом:

– Добрые люди из прошлого, добрые люди из прошлого, выходите из тени; люди из настоящего желают посетить ваш старый замок!

Дверь открылась, и все вошли величественной походкой, а клоун Прайс на руках.

И старик Антуан заговорил тонким голосом, который, как показалось Францу, он уже слышал как-то раз весенним утром сквозь воскресный колокольный звон, – он тогда был ребенком:

– Во-первых, вот курдонёр, в том виде, какой он принял в 1750 году; его отреставрировал Мельхиор д’Эльсборн, после того как был осыпан милостями императора. Вот зал, где хранятся доспехи; самые старинные датируются шестнадцатым веком. Как раз тогда император пожаловал дворянским званием одного очень храброго солдата удачи: именно он является предком современных графов Эльсборнов. Вот его портрет; вот оружие, принадлежащее членам семьи, их шпаги. (Старик Антуан открыл глубокий шкаф.) Вот, – продолжил он важно, – шляпа, воротник, камзол, в которые был одет Кристиан д’Эльсборн, когда был убит вместе с Вальдштайном, своим другом и доверенным лицом, соперником которого он мог бы стать; это был человек действия, непримиримый в бою и набожный. У него было семеро сыновей. Летописец семьи, которого, вероятно, можно заподозрить в излишнем пристрастии к астрологии и оккультным учениям, заявлял, что Кристиан был воплощением Пьера Эльсборна, родоначальника семьи, того, которого император пожаловал графским достоинством за храбрость в борьбе с турками и лютеранами. В округе поговаривают, что, когда Эльсборнам угрожают невзгоды и бедность, его дух вселяется в одного из сыновей, и ослабевший род вновь расцветает, как куст ежевики, весь покрывающийся кислыми ягодами. Вот его портрет (это было изображение мощного широкоплечего солдата, худого, с длинными ногами, с лицом земледельца); граф Отто, нынешний хозяин дома Эльсборнов, чрезвычайно похож на своего предка Кристиана, а вот знамена, захваченные в боях великим графом Кристианом, коллекция оружия, сабли и турецкие мечи, ружья и карабины, шлемы и копья побежденных врагов, которые потомки выставили рядом со своим оружием. У семьи Эльсборнов есть и другие трофеи – их вы увидите в библиотеке: это веселые произведения Франсуа д’Эльборна, друга и соперника знаменитого принца де Линя. Он был так опечален бесчинствами революции и трагическим концом королевы Марии-Антуанетты, которой он был необычайно предан, что впал в глубокую тоску и так и не оправился от ужасающих потрясений, пережитых в Париже.