Домалывает век.
А грузный Питер,
Как якорь, тускло светит на борту
Державного дредноута — России.
Прогнивший мир,
Пробил твой смертный час!
Сначала вдоль Невы, а возле Охты —
Свернуть домой. А Надя так близка
И так нежна. Ей чудится во мраке
Зловещий шепот.
Брат казнен. Над братом
Трава растет.
Остался микроскоп.
И порванная нить судьбы. Запомни:
Отныне мы пойдем другим путем.
Другой стезей. Вот только маму жалко:
Ее еще такое в жизни ждет.
Мы знаем их, крикливых либералов.
Скулящих трусов, воющих вослед
Немногим смельчакам.
Мы знаем мямлей,
Страшащихся навлечь сановный гнев.
И старенький учитель не заходит
Сразиться в шахматы. Его понять легко.
Боится пересудов… Вы, Надежда,
Не можете представить,
Каково
Тогда нам было с мамой. Кто захочет
С семейкой арестанта чаевать?
Вот и сидим одни у самовара.
Бесцельность слов. Пустыня. Пустота.
Нельзя впадать в унынье.
Свищет плеть
Над нашею судьбой, как будто свищет
Юродивый.
На всех устах — печать.
Лишь блеянье баранье либералов.
Когда ж мы поумнеем, черт возьми!
— Да, кстати, вам не холодно, Надежда?
— Нет, вроде ничего…
Над Петербургом
Во всей красе луна. Помедли, время!
От нежности кружится голова.
И все короче шаг. Молчанье. Ветер.
Тебе немногим больше двадцати.
И в жилах — гул непрожитых столетий…
Ночь. Подгулявший жалостно поет.
Ах, Русь моя… Я от отца узнал
Ее историю…
Вы слышите, какое
У Стеньки Разина отходчивое сердце…
НАД
ХРИПЕНЬЕМ ВЗБЕСИВШИХСЯ ЗВЕЗДНЫХ ДРАКОНОВ,
НАД
ЯЗЫЧЕСКОЙ КРОВЬЮ ЗАБЫТЫХ БОГОВ,
НАД
ВЕКАМИ ПРОКЛЯТИЙ, СТРАДАНИЙ И СТОНОВ —
ТЫ —
ЦВЕТУЩЕЕ ДРЕВО ГРЯДУЩИХ ВЕКОВ.
ГДЕ
ЖЕСТОКО РАЗБИТЫХ МЕЧТАНИЙ КАМЕНЬЯ,
ГДЕ
ЗВЕРЕЕТ БЕЗВЕРЬЕ, ГДЕ ВЫХОДА НЕТ,
ГДЕ
ОТРАВА СОМНЕНЬЯ, ГДЕ УЖАС ЗАБВЕНЬЯ, —
